Субботнее чтиво. Как боцмана от мата отучили. Боцманский стул


Презумпция виновности: дело Эдит Томпсон и Фредерика Байуотерса

Все, кто интересуется настоящими убийствами, или изъянами в уголовном судопроизводстве, или ужасами и странностями, присущими высшей мере наказания, знают о деле Томпсон-Байуотерс. Оно породило целый выводок романов, пьес и кинолент, и внесло свой вклад в освобождение журналистики от оков морали.Филлис Дороти Джеймс «Комната убийств»

Вечером 3 октября 1922 года супруги Томпсон, Эдит и Перси, посетили спектакль в театре «Criterion» на лондонской Пикадилли. По возвращению в Илфорд, на подходе к собственному дому, из кустов выскочил мужчина и бросился на них с ножом. Во время жестокой борьбы Перси получил несколько ранений, некоторые из которых оказались смертельными. Он скончался еще до того как Эдит смогла позвать на помощь. Она и сама пострадала. Убийца грубо оттолкнул ее, когда она пыталась помешать ему. Эдит упала на землю, безуспешно пытаясь схватить нападавшего за ноги, и оттащить его от мужа. Злоумышленник сбежал, а Эдит продолжала биться в истерике рядом с погибшим Перси. Соседи позже сообщили, что слышали, как кричала женщина. Будто-бы она несколько раз истошно прокричала: «Нет!» и «Не надо!» К тому времени, когда на место преступления прибыла полиция, Эдит все еще не могла отойти от шока.

В полицейском участке, немного придя в себя и полагая, что является свидетелем преступления, а не обвиняемой, Эдит сообщила полиции, что знает убийцу. Она назвала имя Фредди Байуотерса.

Любовный треугольник — Фредди, Эди и Перси

Найти Фредерика не составило труда. Его задержали и приступили к обыску дома, в котором он проживал. Результаты озадачили полицейских. То, что он был знаком с семейной парой Томпсонов, стало известно сразу после заявления Эдит, но степень этого знакомства прояснилась, когда детективы обнаружили у Байуотерса 83 письма, автором которых была Эдит Томпсон. Даже беглого взгляда на эти послания оказалось достаточно, чтобы стало ясно — отношения Фредди и Эдди выходили далеко за рамки деловых или дружеских. Они были любовниками.

Но не только это привлекло внимание детективов. В 49 из 83 посланий полицейские увидели прекрасную возможность для обвинения Эдит в убийстве. Эдит сразу же арестовали.

Фредди, Эди и Перси

Урожденная Эдит Грейдон — первенец в большом семействе Уильяма Грейдона и Этель Лильс, клерка табачной компании и дочери полицейского констебля. Кроме Эдит в семье было еще четверо детей.

В детстве она была счастлива, талантлива, хорошо танцевала и проявляла способности к математике. После окончания школы Эдит работала бухгалтером на фирме, занимавшейся импортом тканей. Там она быстро завоевала репутацию стильной и умной женщины, продвинулась по карьерной лестнице и вскоре стала лицом компании. Ее несколько раз отправляли в Париж для заключения контрактов.

Эдит ТомпсонВ 1909 г. Эдит встретила Перси Томпсона и после шести лет знакомства они поженились. В 1916 г. молодожены купили дом в городке Илфорд, ставшем впоследствии пригородом Большого Лондона. Перси и Эдит вели вполне обеспеченную и комфортную жизнь. Тридцатидвухлетний Перси Томпсон работал в экспедитором в лондонском магазине, а Эдит, которой в то время уже исполнилось 29 лет, заведовала отделом в магазине одежды.Эдит и ПерсиФредди Байуотерс, двадцатилетний стюард корабля торгового флота, вошел в их жизнь в 1920 г., хотя с Эдит они познакомились девять лет назад. Он был школьным приятелем ее младшего брата. Эдит сразу заинтересовалась Фредди, как только он появился в поле зрения. Он был красив, импульсивен, и ей нравились его морские истории. К тому же он был молод и на фоне степенного Перси выглядел весьма привлекательно, напоминая ей собственный романтический идеал.Инфантильный Перси не возражал против дружбы с Байуотерсом, и сам активно общался с ним, не предполагая, что отношения Фредди и Эдит когда-нибудь могут выйти за рамки дозволенного. Однако он ошибся и вскоре убедился, что между Эдит и Фредди возникли отнюдь не дружеские чувства. Он узнал об этом в июне 1921 года, когда Байуотерс сопровождал их в отпуске на острове Уайт. Взаимное внимание Фредди и Эди стало уже совсем очевидным. Перси потребовал, чтобы Байуотерс оставил их в покое и прекратил общение с Эдит. Между супругами возник скандал, результат которого оказался совсем не тем, на который рассчитывал Перси. Любовники не только не отдалились друг от друга, а совсем наоборот — Фредди принялся утешать Эдит, и они сблизились еще больше.

В сентябре 1921 года Байуотерс готовится отправиться в очередное плавание, но перед этим несколько раз тайно встречается с Эдит в гостинице, забронировав номер под вымышленными именами. Он предлагает Эдит развестись с мужем, но она не могла решиться на такой шаг. Есть сведения, что с тем же предложением он приходил и к Перси Томпсону, но тот заявил, что не собирается делать этого, после чего выгнал Фредди из дома.

Байуотерс отбыл в рейс на своем торговом судне и именно во время этой поездки они с Эдит обмениваются страстными письмами, которые потом сыграют решающую роль в ее судьбе. Фредди отсутствовал ровно год, с сентября 1921 по сентябрь 1922 года. По возвращении они встретились вновь.

«Мессалина из Илфорда» — обвинение и суд

Судебный процесс по делу Томпсон-Байуотерс начался 6 декабря 1922 года. Фредди продолжал придерживаться тактики полного сотрудничества. Еще во время следствия он полностью признал свою вину и привел полицию к орудию убийства —ножу, который выбросил. На суде, как и во время следствия, он настаивал на невиновности Эдит Томпсон.

По мнению адвоката Эдит, Генри Кертиса-Беннета, ее шансы на оправдание были не плохи. Она сама назвала имя нападавшего, пыталась помешать ему, и даже по свидетельству прибывших на место происшествия полицейских, испытывала неподдельный шок от случившегося. Но так было до тех пор, пока обвинение не «выстрелило из тяжелой артиллерии». Суду были представлены письма Эдит.

С самого начала процесса было понятно, что обвинение будет разыгрывать карту морального облика обвиняемой. По мере того как обвинитель знакомил суд с подробностями личной жизни Эдит Томпсон, историей ее взаимоотношений с Фредди Байуотерсом, изменой мужу, мнение присяжных становилось все более холодным. Но когда речь зашла о ее письмах к Фредди, со скамьи присяжных повеяло могильным холодом.

В своих посланиях Эдит писала не только о своей любви к Фредди, желании быть свободной от Перси, но и описывала способы убийства ненавистного супруга. Она писала, как ее снедает страсть и ревность, и что эти чувства готовы толкнуть ее на самый отчаянный шаг. Однажды она сообщила, что задумывается над тем, чтобы подсыпать в еду мужу яд или размельченное стекло от электрической лампочки.

В сопровождении комментариев прокурора, выдержки из писем рисовали в сознании присяжных образ извращенной особы, планировавшей убийство мужа совместно со своим любовником.

Фредерик Байуотерс в зале судаПо версии защиты все описанное являлось фантазиями, а не реальными планами. Из писем также следовало, что Эдит увлекалась детективными романами, в которых содержались подобные сюжеты. В переписке упоминались десятки названий. Но и на это у обвинителя был свой ответ — романы не были источником для фантазий, они были рецептом для убийства.

Фредди поддерживал Эдит, одновременно защищаясь сам. Он говорил, что заговора в убийстве не могло быть по той простой причине, что никакого убийства он не планировал, а хотел лишь напугать Перси, чтобы добиться от него разрешения на развод для Эдит. Однако во время нападения Фредди переусердствовал, и Перси Томпсон был убит.

Отвечая на вопрос о письмах, Байуотерс сказал, что никогда не верил, будто Эдит писала серьезно. Он считал это фантазиями, порожденными ее богатым воображением, подпитанным романами. По мнению Байуотерса, возможно, она ассоциировала себя с персонажами книг, но никогда не пошла бы на настоящее убийство.

Прокурор, в свою очередь, исходил из того, что если два человека, которых связывают близкие отношения, желают смерти третьего, то виновны оба, и они вместе должны разделить ответственность. Письма, которыми обменивались Эди и Фредди, в глазах обвинителей стали безусловным доказательством ее вины. И прокурор приложил максимум усилий, чтобы присяжным не пришло в голову, что эти доказательства косвенные. Присяжные услышали и запомнили одно — Эдит подсыпала яд и толченое стекло в еду своему мужу и он не умер раньше лишь потому, что она не рассчитала дозу или Перси заметил ее приготовления.

Другое, еще более косвенное «доказательство» — увлечение романами на криминальную тематику. Получалось, что чтение детективов, при определенных обстоятельствах, может провести на виселицу.

К тому же Эдит совершила ошибку, которая приблизила печальный финал. Она не послушалась своего адвоката, который настаивал на том, что ей не стоит свидетельствовать в суде. Защитник справедливо полагал, что бремя доказательства вины должно лежать исключительно на плечах обвинения. Обязанность прокурора доказать вину, а не обвиняемого доказывать собственную невиновность. Если бы Эдит не заняла место на скамье для дачи показаний, возможно, ее ждал оправдательный приговор, утверждал адвокат.

Но у Эдит было собственное представление о том, что нужно делать, и она стала свидетельствовать. Но она ошиблась. Во время перекрестного допроса Эдит выглядела неубедительно, избрав неудачную линию поведения. Отвечая на вопросы обвинения, она вела себя излишне эмоционально, что воспринималось, как проявление истерии и агрессии. Иногда давала противоречивые ответы, и нередко позволяла себе сказать: «Я понятия не имею». Кроме того, она не учла общественный резонанс, который вызвало ее дело. Она не понимала, что каждое ее слово, каждое движение и выражение лица находилось под пристальным вниманием репортеров. А они в это время были не на ее стороне, присвоив броское прозвище «Мессалина из Илфорда».

По мнению адвоката, самоуверенность Эдит разрушила шансы на оправдательный приговор. Если Томпсон не в чем было раскаиваться, то присяжные должны были хотя бы почувствовать ее сожаление по поводу смерти мужа. Но они не заметили этого.

На деле ее показания свели на нет положительные свидетельства соседей, которые слышали ее крики во время нападения, а также показания полицейских, первыми прибывших на место преступления, и описавших, что Эдит пребывала в шоке от происшедшего. Как и то, что вскрытие Перси Томпсона не показало наличия в организме следов яда или толченого стекла.

И наконец, можно говорить об откровенном прокурорском обмане. На суде было сказано, что в письмах содержится прямое доказательство сговора с целью убийства Перси Томпсона. Якобы любовники договорились о времени и месте встречи, где произошло убийство Перси. Но ничего подобного Фредди и Эди в своих посланиях не обсуждали.

Интересно, что даже судья, председательствовавший на процессе, если и не был на стороне Эдит, по крайней мере, прекрасно понимал, что позиция обвинителей строится исключительно на косвенных уликах. В своем напутственном слове, адресованным присяжным, он недвусмысленно намекнул им, что в случае обоснованных сомнений, они должны принимать решение, понимая, что сомнения должны трактоваться в пользу обвиняемой.

Фредди Байуотерс выслушивает смертный приговорОднако 11 декабря присяжные вернулись через два часа из совещательной комнаты с обвинительным вердиктом для обоих подсудимых. Судье ничего не оставалась, как вынести смертный приговор обоим подсудимым.

Казнь, вошедшая в историю

Эдит доставили в женскую тюрьму Холлоуэй, Байуотерса — в Пентонвилл, находящиеся в полумиле друг от друга. Именно там должен был разыграться последний акт драмы, и он оказался, действительно, впечатляющим.

Оба поддали апелляции, но апелляционный суд оставил приговор в силе. Там придерживались мнения, что Эдит Томпсон планомерно на протяжении длительного времени подстрекала своего любовника к совершению убийства и вступила с ним в преступный сговор. Особо было отмечено, что для суда не имеет большого значения, сознательно или нет, Эдит описывала способы убийства супруга. Суд усматривал в этом факт подстрекательства к преступлению, которое в итоге и произошло.

С Байуотерсом все ясно — в его вине никто никогда не сомневался. Но для Эдит последним человеком, от кого зависело помилование, мог стать премьер-министр страны Эндрю Бонар Лоу. Увы, чуда не произошло. Есть предположение, что он даже не видел ее прошения. Дело в том, что Бонар Лоу занял свой пост 23 октября 1922 г., а 22 мая 1923 г. он уже покинет его в связи с тяжелой болезнью. Он страдал от рака горла. 30 октября 1923 г. Лоу умрет. По всей видимости, ему было не до Эдит Томпсон.

Казнь назначили на 9 утра 9 января 1923 года. Оба приговоренных должны покинуть мир в одно время, каждый в своей тюрьме. Уже ничто и никто не мог помочь Эдит. Пресса, еще вчера поливавшая ее грязью, неожиданно сменила гнев на милость и стала поддерживать. Накануне казни было собрано не меньше миллиона подписей под петицией о помиловании, но они уже ни на что не могли повлиять — машина правосудия набирала обороты и не собиралась останавливаться.

Люди стремятся попасть на судебный процессБайуотерс во время каждой встречи с журналистами повторял, что действовал один, никакого сговора не было и Эдит невиновна. Он даже напоминал, что Эдит сразу же сдала его полиции, как только узнала, в нем нападавшего. Если бы между ними существовал заговор, неужели они хотя бы не попробовали довести дело до конца и сбежать?

Если Фредди держался мужественно, смирившись со своей участью, Эдит тяжело переживала происходящее. Похоже, рассудок стал покидать ее. Большую часть времени она проводила в истерике, сменявшейся периодами затяжной апатии. Когда Эдит пришел навестить отец, она по-детски попросила его забрать ее домой. Но ей была уготована другая судьба — Эдит должна была стать первой женщиной в Великобритании с 1907 года, которую казнят на виселице, и одной из семнадцати женщин, казненных в XX веке.

Когда Главный палач, Джон Эллис, которому было поручено привести приговор в исполнение, вошел в ее камеру, Эдит находилась в полубессознательном состоянии и не могла самостоятельно передвигаться. По его воспоминаниям она была «мертва» еще до казни.

Начальник тюрьмы Хэллоуэй, медик по совместительству, собственноручно вколол Эдит седативное средство, чтобы ее можно было поднять на эшафот. Сделать это получилось только при помощи двух надзирателей и двух помощников палача.

На виселице пришлось импровизировать уже палачу Джону Эллису. Он соорудил некое подобие «боцманского стула», который используется на флоте для работ за бортом. Эдит усадили на него, так как стоять она не могла.

«Боцманский стул»

В таком виде Эдит Томпсон и провалилась в люк виселицы — сидя на веревочном сидении.

А дальше произошло то, что привело в замешательство не только тех, кто присутствовал на казни, но и всех, кто хотя бы немного интересовался новостями, то есть, практически всех. Когда тело Эдит рухнуло вниз и забилось в конвульсиях, по ее ногам потекли потоки крови, очень много крови. Кровотечение было настолько обильным, что на земле под виселицей образовалась кровавая лужа. Все это выглядело ужасно, но еще ужаснее прозвучало предположение, высказанное в прессе, что 9 января казнили не только Эдит Томпсон, но и ее ребенка. Убеждение, что Эдит была беременна, и это вызвало кровотечение во время казни, сохраняется по сей день.

Толпа ждет известий у ворот тюрьмы ХеллоуэйВряд ли это было так, но правда не становится менее трагичной. Существуют сомнения по поводу беременности Эдит. Она находилась под стражей в течение 3-х месяцев и, как говорят, в стрессовой ситуации набрала лишний вес. Это тоже могло повлиять на возникновение версии о беременности.

Согласно существовавшей практике, в случае беременности приговоренной к смерти, казнь могли перенести, но скорей всего Эдит просто помиловали бы. По мнению исследователей этого дела, Эдит Томпсон сделала аборт незадолго до ареста. Она писала Байуотерсу в одном из писем, что готова пойти на такой шаг — иметь детей от нелюбимого супруга она не намеревалась.

С большой вероятностью можно предполагать, что она самостоятельно избавилась от ребенка, причинив серьезные повреждения внутренних органов. Во время казни это проявилось в сильном кровотечении, вызванном инверсией матки. Официально ни та, ни другая версии не подтверждены, ведь вскрытие Эдит не проводилось. Но то, что она могла пойти на аборт, не только косвенно подтверждается ее письмами. К сожалению, это была типичная ситуация для того времени. Женщина, которая делала аборт официально, не всегда могла сохранить информацию об этом в тайне. Она рисковала подвергнуться общественному презрению, сопровождающимся слухами и пересудами. Такая женщина автоматически приобретала репутацию распутницы, аморальной особы. Чтобы избежать этого, женщины нередко обращались к подпольным врачам или же прерывали беременность самостоятельно. И здесь таились другие опасности. Мало того, что женщины рисковали собственным здоровьем, они еще совершали тяжкое преступление.

Например, если женщина, которая публично высказывалась о средствах контрацепции, «рекламировала» их, могла быть признана безнравственной и неправомочной воспитывать собственных детей, ее могли лишить родительских прав. Что уж говорить о незаконном аборте. За проведение аборта или медикаментозного провоцирования выкидыша можно было сесть на скамью подсудимых и получить максимальный срок тюремного заключения, вплоть до пожизненного.

Это поразительно, но британский закон о преступлениях против личности, принятый в 1861 году, не отменен и сегодня! По состоянию на 2015 год проходили лишь консультации для его очередного реформирования. Аборт по этому закону — тяжелое преступление. Да, в 1967 г. некоторые положения были смягчены, но закон продолжает действовать. В 1922 г. он еще оставался нормой, хотя уже в то время безнадежно устарел.

В начале 20-х серьезного реформирования ждать не приходилось. Максимум на что сподобились власти — это принять решение, что отныне, во избежание проблем в будущем во время казни женщин, предписывалось надевать на них панталоны из плотной ткани, которые выполняли бы роль подгузника.

Фредди и Эди были похоронены в общих могилах на тюремных кладбищах, в Пентонвилле и Хеллоуэй. Фредерик Байуотерс лежит там по сей день, а тело Эдит Томпсон, вместе с телами еще трех женщин, казненных в Хеллоуэй, в 1971 г. перенесено в в безымянную могилу на кладбище Бруквуд.

На этом можно было бы поставить точку, но как надлежит настоящей драме, смерть несправедливо обвиненной жертвы аукнулась ее палачу. Хотя по справедливости пострадать должны были прокуроры и присяжные, судья, наконец. Но жизнь распорядилась иначе, и ответить пришлось палачу. Хотя и не перед законом.

Судьба палача

Джон Эллис, цирюльник из Рочдейла, занял пост Главного палача в 1907 году, сменив, вышедшего в отставку, Уильяма Биллингтона. За время своей карьеры он произвел 203 казни.

Главный палач Джон Эллис

До исполнения приговора в отношении Эдит Томпсон, самым известным человеком, казненным Элиссом, был доктор Криппен, который убил и расчленил свою жену Кору, после чего пытался бежать в Америку с любовницей Этель Ли Нив, переодевшейся в мужской костюм. Криппен стал первым преступником в истории, которого задержали при помощи радиотелеграфа.

Также Эллис привел в исполнение приговор еще над одним преступником, вошедшим в историю криминалистики. Джозеф Смит прославился как женоубийца, топивший своих жен в ванной. Для того, чтобы доказать не случайность смертей женщин, пришлось приглашать профессиональную пловчиху, которая во время участия в эксперименте едва не погибла, когда криминалисты «угадали», каким способом Смит топил их.

Но самой громкой казнью, изменившей жизнь палача и, как утверждается, приблизившей ее финал, стала казнь Эдит Томпсон. Кровавая смерть Эдит произвела настолько сильное впечатление, что о ней вспоминали спустя много лет даже после смерти самого Джона Эллиса. Он повесил Томпсон 9 января 1923 г., а марте уже поддал прошение об отставке, которая была принята в декабре того же года. Несмотря на то, что за это время он успел привести в исполнение еще одиннадцать приговоров, в том числе казнил еще одну женщину, причиной решения уйти на покой стала смерть Эдит Томпсон.

В новом, 1924 году, отставной палач предпринял попытку самоубийства — выстрелил себе в голову, но только повредил челюсть и выжил. Интересно, что в то время попытка самоубийств, как и само самоубийство, считалось преступлением и бывшему палачу пришлось столкнуться с обратной стороной правосудия, проведя 12 месяцев в заключении, занимаясь общественными работами.

В конце концов, написав книгу воспоминаний «Дневник палача», Джон Эллис все же покончил с собой способом непривычным для большинства решившихся на такой шаг, но характерным для его первой профессии — в 1931 г. он перерезал себе горло опасной бритвой.

«Дневник палача» Джона Эллиса

Через два дня после самоубийства мужа его вдова Энни Эллис дала интервью, в котором рассказала, что из всех проведенных им казней, Джона заставляли страдать две. Это смерть Эдит Томпсон и Генри Джейкоби — вора, убившего во время ограбления пожилую женщину, которому на момент казни исполнилось всего лишь 18 лет. На вопрос о причинах самоубийства мужа Энни Эллис сказала, что ими стали воспоминания о казни Эдит Томпсон и стресс из-за финансовых проблем.

Палач Джон Эллис (в центре), Генри Джейкоби (вверху), Эдит Томпсон и Фредди Байуотерс (внизу)

Что случилось с Эдит Томпсон, и что привело ее на эшафот

Главная дилемма этого дела — считать ли рассуждения Эдит в письмах об убийстве мужа фантазиями и художественным вымыслом, или же расценивать их как призыв к действию и подстрекательство, а значит, как участие в заговоре с целью убийства.

Эдит оказалась заложницей своих фантазий и системы правосудия. Присяжные видели мотив, предосудительные отношения и результат — убийство. Исход дела зависел от того, насколько обвинению или защите удастся убедить их в своих аргументах. Двойственность положения заключалась в том, что пассажи в письмах можно было трактовать двояко. Но это же указывало на наличие разумных сомнений, которые должны трактоваться в пользу обвиняемого, однако присяжные решили проигнорировать их.

Критика судебного процесса укладывается в несколько важных пунктов, на основании которых Эдит Томпсон должны были оправдать.

— судья позволил, чтобы эмоции и предрассудки по поводу аморальности Эдит возобладали перед присяжными;

— подозрение на основании предрассудков были приняты в качестве доказательства преступления, вместо доказательства на основании мотива, намерения и возможностей для совершения преступления;

— недобросовестное использование писем Эдит в суде. Из 25 000 слов использовались 1 500, извлеченные из контекста. Смысл фраз, которые можно было трактовать двояко, были представлены жюри, как однозначные;

— в письмах не содержалось ничего, что можно было соотнести с планированием убийства или призыва к его совершению;

— присяжным не была представлена информация из писем, из которой следовало, что незадолго до возвращения Байуотерса из плавания, между ним и Эдит произошла размолвка, и он предлагал сделать перерыв в их отношениях.

Не говоря уже о том, что было вынесено постановление суда, согласно которому полное содержание переписки Эдит и Байуотерса должно оставаться недоступным для публикации на протяжении 100 лет. С одной стороны, это дань времени. На суде многие места из переписки были подвергнуты цензуре и стали известны много лет спустя. А все потому, что в них содержались описания сексуальных сцен и такие «неприемлемые» слова, такие как: «аборт», «менструация», «оргазм». Но можно представить также еще одну причину. Правоохранительная система не желала допустить, чтобы любой желающий получил возможность самостоятельно изучить переписку и прийти к выводам, отличающимся от официальной версии.

Большая часть писем была посвящена обычным размышлениям о жизни и взаимоотношениям Эдит с мужем и Фредериком. Многие фразы, использованные против Эдит Томпсон, были изъяты из вполне обычного контекста. Если бы присяжные имели свободный доступ к содержанию переписки, они могли убедиться в этом.

Предвосхищая возможный вопрос, а не проще ли было развестись, нужно заметить, что процесс развода не был настолько простым, как сегодня. К слову, и сегодня он иногда не так прост. И в первую очередь, это касалось отношения общества к разведенной женщине. Оказаться вдовой могло быть гораздо предпочтительней, чем разведенной. Во многом по этой причине количество женщин-отравительниц в XIX и начале XX века оставалось чрезвычайно большим. Женщины травили своих детей, потому что не могли их содержать, травили своих мужей, потому что это оказывалось проще сделать, чем развестись.

Кроме того, в случае, если Перси отказывался предоставить жене развод, у нее оставалось два варианта: либо сбежать с любовником, либо убить мужа. Об этом она и фантазировала в своих письмах к Байуотерсу.

И, наконец, как заметил адвокат Эдит, таким образом она демонстрировала Фредди свою любовь. «Смотри, мои чувства настолько сильны, что я готова убить», — как бы говорила Эдит. Возможно, это не слишком удачный литературный прием, гипербола, но не планирование убийства.

Дело Томпсон-Байуотерс показывает насколько была еще сильна викторианская мораль, хотя для молодого поколения она уже давно ушла в прошлое. Для молодежи представления стариков о морали, свободной любви без вступления в брак — не более чем архаика, однако судили Байуотерса и Томпсон представители именно старшего поколения. То, что они называли прелюбодеянием, для людей возраста Фредди Байуотерса, сформировавшегося «в этике дорогого труда и дешевых удовольствий, коммерческого спорта и танцевальных залов», не более чем церковный термин, а подобные отношения, возможно, самое большое романтическое приключение в жизни.

С 1990 г. в Великобритании инициируется процесс посмертной реабилитации Эдит Томпсон, но даже сегодня он не завершен. Система правосудия не любит признавать ошибки, даже если они совершены много лет назад. Немаловажно и то, что для страны с прецедентным правом это чревато пересмотром других уголовных дел, чего по понятным причинам хотят далеко не все представители системы правосудия.

Эдит Томпсон стала одной из 17 женщин, казненных в Соединенном Королевстве в XX веке и одной из тех, чья смерть на виселице является итогом одного из самых спорных судебных решений. Ее осудили на смерть за то, что она выступала вопреки правилам, за то, что она была женщиной, которая курит, пьет шампанское, и которая в 28 лет не имеет детей. Ее повесили не за преступление, а за жизнь, которую она выбрала.

Как заметил один из исследователей ее дела: «Эдит Томпсон повесили женщины Англии. Повесили за то, что она подрывала семейные устои, изменяла мужу и превосходила каждую из них женственностью».

Эди и Фредди

xalex69.livejournal.com

Боцманский нож (взор неспециалиста) - Мир Ножей.

Некоторая склонность моя к "мореманству" (в детстве - "Клуб юных моряков", позже - профильный институт и, наконец, работа моя в середине 90-х инженером-геодезистом в системе водного транспорта) - сподвигла одного из моих друзей подарить мне вот такой нож. Сразу должен сказать: это не настоящий нож  немецкого "Бундесмарине", находящийся на вооружении с 1958г., а -  более-менее точная его копия, поставляемая компанией "MFH".

IMG_0915Что-то подобное я видел в исполнении многих фирм (запомнились две модели от "Camillus", одна - с бамбуковой рукоятью, другая - с рукоятью пластиковой). Но этот - этот как раз претендует на копию конкретной исторической модели.Нож имеет два инструмента: свайка, предназначенная для развязывания-ослабления узлов, сплеснивания тросов и т.д., и -  собственно нож.

IMG_0909Инструмент был подарен в коробке, но - никаких ТТХ указано не было. То ли производитель посчитал это излишним (мол, и так всё известно!), - то ли вовсе необязательным. Поэтому замерю сам:

Длина клинка (заточенная часть):   74мм;Обух:                                                  3.4мм (ого!)Сталь - скорее всего, банальная 420 j2 (либо аналог), что, учитывая направленность инструмента, скорее плюс.Спуски - прямые от обуха, сведение у РК - около 1 мм. Вырисовывается довольно грубый клинок для тяжёлых работ.Острие - нарочито-тупое. Никакой фиксации клинка не предусмотрено, хотя пружина достаточно жёсткая. Такому сочетанию фактов есть несколько объяснений: во-первых, такой нож - это просто резак. Им не нужно ковырять, им нужно именно резать. Парусину, мелкий такелаж и т. д. Во-вторых (эта версия достаточно активно муссируется в интернете), - такое строение клинка якобы препятствует применению ножа в драках между матросами. На мой взгляд, утверждение спорное; во всяком случае свайкой (которая таки имеет фиксатор) можно забабахать в лоб так, что мало не покажется... Скорее всего, кончик клинка затуплен для того, чтобы случайно не пораниться при штатном применении, но - впопыхах (на воде всякое бывает).Теперь - свайка. Именно этот инструмент в составе ножа - основной: IMG_0911Длина:     80мм.Сечение - практически правильный круг (упоминаю об этом специально, поскольку бывают свайки почти плоские).Диаметр основания:  9.4мм.Свайка фиксируется. Для расфиксации инструмента необходимо большим пальцем отжать клавишу:IMG_0913Кстати, эта клавиша может служить достаточно эффективным упором для мицинца (недаром многие ножи имеют на конце рукояти своеобразный загиб или крюк - те же puukko):IMG_0914Я долго думал, куда применить этот нож в своей повседневной, нынче уже далёкой от судовой романтики жизни...Нет у меня ни яхты, ни даже лодки...В походах (исключительно сухопутных) - я, конечно, использую верёвку, но, если уж и понадобится мне свайка - так я её лучше вырежу из куска дерева обычным ножом (чем таскать на себе достаточно увесистый инструмент).Но вот сегодня менял струны на гитаре (классика, нейлон) - очень свайка пригодилась (кто знает - поймёт!)...И ещё: и нож, и свайка легко открываются руками в перчатках (что есть гуд). Прикольно пиво открывать на морозе! Именно свайкой! Потому что единственный мой складник, у которого клинок можно открыть руками в перчатках - это "Викс Хантер". Но не станешь же открывать пробки клинком, когла есть штатная открывашка! А на "Виксе" штатную открывашку - поди попробуй вытяни в перчатках!))Короче: был бы нож, а применение - найдётся :-D

ru-knife.livejournal.com

Субботнее чтиво. Как боцмана от мата отучили: glebarhangelsky

Друзья,

Приятно, что тему прошлой субботы про мат активно обсуждали, несмотря на выходные. Подброшу еще материала к размышлению, на этот раз в юмористическом ключе. :) Публикую прекрасный рассказ Леонида Соболева о том, как комиссар творчески отучил боцмана от мата. Текст под катом.

ИНДИВИДУАЛЬНЫЙ ПОДХОД

Самый поразительный случай за годы моей политработы был, пожалуй, в тысяча девятьсот двадцать втором году на учебном судне.

Вот много говорится об индивидуальном подходе к людям, что, мол, всех под одну гребенку равнять нельзя и в воспитательной работе обязательно надо учитывать особые свойства самого человека. Так вот, в первые годы моего комиссарства я раз с отчаяния такой индивидуальный подход загнул, что теперь вспомню - и сам удивляюсь.

Однако результаты оказались выше всех ожиданий, и сохранил я для Красного флота одного очень ценного человека.

Был тогда у нас на учебном корабле вторым помощником командира Помпеи Ефимович Карасев. Собственно, настоящее его имя было Помпий, но в семнадцатом году, пользуясь гражданскими правами, он это имя во всех документах переделал на Помпея и даже соответственно перенес день своего ангела с седьмого июля на двадцать третье декабря. Пояснил он это тем, что имя Помпий очень смахивает на пожарную помпу, чем при царском режиме ему порядком надоедали корабельные шутники, а Помпей много благозвучнее и даже имеет флотский оттенок, потому что, как услышал он это на лекции в гельсингфорсском матросском клубе, некий римский воевода Помпей одержал морскую победу, и следственно, тоже был военным моряком.

Должность второго помощника командира в те годы мало чем отличалась от должности главного боцмана - как говорится, свайки, драйки, мушкеля, шлюпки, тросы, шкентеля, - и поскольку боцман у нас, по мнению Помпея, был слабоват, он сам круглые сутки катался по кораблю шариком на коротеньких своих ножках, подмечал неполадки и "военно-морской кабак" и по поводу этого беспрерывно извергал сквернословие, весьма, надо признаться, затейливое. Так же подавал и команды на аврале: в команде, скажем, пять слов, а у него - пятнадцать, и остальные десять все посторонние. Прямо удивляешься, откуда что берется... Правда, плавал он к тому времени более двадцати лет и на этом же корабле с девятьсот восьмого года в боцманах ходил. До того он к этому диалекту привык, что иначе ни на какую тему говорить не мог, и раз я просто поразился, в каких случаях он на нем изъясняется.

Заработался я как-то ночью, слышу восемь склянок, ну, думаю, Помпеи Ефимович, наверное, уже на ногах, он позднее четырех утра на палубу не выскакивал. А мне надо было ему сказать о покраске библиотеки. Ну, пошел я к нему в каюту, - а каюта у него была своеобразная: на столе ни чернильницы, ни бумажки, ни книжки, чистый стол, как шканцы, палуба вымыта и медяшка грелки собственноручно надраена, а на грелке вечно чайник стоит. Пользовался он каютой только для того, чтобы с полуночи до четырех и после обеда до разводки на работы поспать и вечерком - часок чайку попить. Тогда стелил он на письменный стол газетку, снимал с грелки чайник, где с утра чай парился, скидывал китель, доставал из шкафа кружку и сахар - и наслаждался.

Приоткрываю я тихонько дверь, думаю, может, он еще спит, и вижу: стоит он в исподних на коленках перед стулом - а на стуле крохотная иконка (вероятно, в нерабочее для нее время она в шкафу вместе с сахаром лежала) - и истово крестится. Вы скажете, мне бы следовало в это дело вмешаться, но к этим пережиткам тоже надо было подход иметь, а тут человек скромно отправляет культ в своей каюте, не мешая службе, агитацией религиозной не занимается, - ладно, думаю, при случае воздействую осторожно.

Хотел уже дверь прикрыть, но донеслась тут до меня его молитва, я чуть не фыркнул: увлекся мой Помпеи, меня не видит и причитает у иконки, да как!.. В той же пропорции, что с командами - пять слов молитвы, а десять посторонних. Жалуется богу на командира, что тот ему зря фитиль вставил за беспорядок на вельботе, - и попутно как рванет командирскую бабушку в тридцать три света, в иже херувимы, в загробные рыданья и пресвятую деву Марию, и вслед за тем - молитву о смягчении сердца власть имущих, поминая царя Давида и всю кротость его.

Ну, конечно, господу богу обращаться ко мне, как к комиссару корабля, с претензиями на второго помощника было неудобно, и от него я жалоб не слышал. А вот от комсомольцев мне за Помпея порядком приходилось. Особенно горячился комсомольский отсекр Саша Грибов. Это был год первого комсомольского набора на флот, и почти все ученики машинной школы, что у нас на корабле плавали, недавно еще были комсомольскими работниками не ниже уездного масштаба, а Помпеи их благословляет с утра до вечера. Конечно, обидно. На собраниях шумят, ставят вопрос о списании Помпея с корабля как пережитка, словом, что ни день, то к командиру - рапорт, а к комиссару - постановление комсомольского бюро. Я Грибову объясняю:

- Товарищ дорогой, у нас военный флот, а не губернская конференция, пора уж, в самом деле, привыкать. Вы бы лучше, чем шум подымать, помогли бы мне - провели бы со своей стороны воспитательную работу над стариком. Народ вы молодой, флота не знаете, учить вас морскому делу надо. А где мы другого такого специалиста по шлюпкам, парусам, тросам и прочим премудростям найдем? В учебниках не все написано, а в нем двадцатилетний опыт. Кто вас так научит узлы вязать, краску составлять, фигурные маты плести?

- Да вот о матах-то я и толкую, - говорит Грибов, - он, товарищ комиссар, не плести маты нас учит, а загибать их. Вы послушайте, как наши комсомольцы в быту стали говорить: через два слова в треть - загиб. Думают, это настоящий флотский шик и есть, а как их разубедишь, когда живой пример перед глазами, тем более комсостав?

Ну, я вижу, вопрос перерастает в политическую плоскость - Помпеи и впрямь у меня молодое пополнение портит. А на комсомольцев в те годы с разных сторон влияли: жоржики, которых с флота еще не всех повыкидали, татуировочку насаждают, блатной лиговский язык прививают, якобы флотский. Иной раз слушаешь - передовой комсомолец, недавно еще где-либо у себя в Калуге новый быт насаждал, - а тут из-под бескозырки чуб выпустит, клеш в семьдесят два сантиметра закатит и говорит примерно так: "Чьто ж, братва, супешнику счас навернем, с коробочки потопаем, прокинем нынче по Невскому, бабца какого наколем - и закройсь в доску до понедельника". Я раз их собрал, высмеял, а о "коробке" специально сказал. "Вы, - говорю, - на этом корабле в бой за Советскую власть пойдете, на корабле живете, учитесь, а нужно - и умирать будете, а вы такое гордое слово - корабль - в "коробку" унизили". И рассказал им попутно, как русские матросы в старое время и в гражданской войне кораблем своим гордились и сами с ним на дно шли, как в Новороссийске над этими "коробками" тяжелыми мужскими слезами плакали, когда их топить пришлось... Ну, дошло это до комсомольского сердца, и слово "коробка" у нас действительно исчезло, а прочий лиговский язык никакой борьбы не выдерживал.

А тут еще Помпеи мат культивирует, борьба на два фронта получается...

Вызвал я его к себе в каюту, посадил в кресло и начал проводить политработу:

- Так и так, Помпеи Ефимович, грубая брань унижает не того, в кого она направлена, а того, кто ее произносит. Это, - говорю, - в царском флоте было развито как неуважение к личности трудящегося, а в наших условиях на матерщинника смотрят как на некультурный элемент. Словом, чтобы не действовать административно, я вам не предлагаю в порядке приказа изжить матерную брань, а говорю по-хорошему: будьте сознательны, бросьте это дело.

Говорю, а сам вижу - слова мои в него, как в стенку, ни до души, ни до сознания не доходят: сидит мой Помпеи, красный, потный, видимо, мучается, да и побаивается - для него комиссар страшнее командира. Нет, думаю, не тот у меня подход, надо эти лозунги бросить. Я на другой галс лег - объясняю попросту, задушевным тоном: молодежь, мол, теперь иная, это не серые новобранцы с деревни, а комсомольцы, у каждого своя гордость, и им обидно. Это нам с вами, говорю, старым морякам, как с гуся вода, - покроют, - и не встряхнешься. А им внове, надо же понимать.

Слушал, слушал Помпеи Ефимович, потом на меня глазки поднял, - а они у него такие маленькие были, быстрые и с большой хитринкой.

- Так, товарищ же комиссар, они приобыквут! Многие уже теперь понимают, что я не в обиду и что никакого неуважения их личности не выказываю. Наоборот, иной сам чувствует, что это ему в поощрение или в пояснение. И работать веселей, а то все швабры да щетки, чистоль да тросы изо дня в день - прискучает. Опять же, скажем, терминология: эти самые ваши комсомольцы по ночам морскими терминами бредят, комингсы им разные снятся да штаг-корнаки. А я каждому предмету название переиначу позабавнее или рифму подберу, вот оно легче и запоминается.

- Вот вы, - говорю, - и напереиначили так, что теперь в кубрик не войдешь: сплошные рифмы висят - и речи человеческой не слышно.

А он на меня опять с хитринкой смотрит:

- Так что ж, товарищ комиссар, на корабле дамского общества, слава богу, нет, самый морской разговор получается, и беды я в том не вижу. Ну, если б я, скажем, дрался или там цепкой по спине протягивал, как царские боцмана себе позволяли, тогда ваши возражения были бы понятны. А тут - чего же особенного?

- Ну, - говорю, - Помпеи Ефимович, уж коли бы вы еще допускали зубы, чистить, тогда у нас и разговор с вами был бы иной. Мы бы с вами не в каюте, а в трибунале договорились.

А он смутился и сейчас же отбой:

- Да нет, знаете, я этой привычки и в царском флоте не одобрял, и теперь не сочувствую. Потому что она увечье дает, кроме того, действительно обидна для человека, потому что старшему в чине сдачи не дашь. А главное - никакой от нее пользы для дела, и не всегда дотянешься... Хотя, впрочем, раз довелось мне видеть, что и такая привычка обернулась во спасение жизни человеку.

Ну, я примечаю, что у Помпея случай на языке чешется. Я и придрался, чтоб дать ему разговориться и свободнее себя со мной чувствовать, потому что дело такое, что официальным подходом не разрешишь, а он сидит на кончике стула, стесняется, и душевного разговора в такой обстановке не добьешься.

- Как же, - говорю, - так в спасение жизни? Это странно... Может, поделитесь? Я до подобных историй очень большой охотник. Сейчас я чайку налажу, вот за чайком и расскажете.

- Нет, - говорит, - спасибо, чайку я вашего не буду. Я знаю - у вас не чай, а верблюжья моча... то есть я хотел выразиться, что жидкий... Я чай привык своего настою пить. А вот за папироской расскажу.

Закурили мы, он и рассказывает:

"Я тогда без малого пешком под стол ходил. Плавал в Белом море на такой посудине, называется "Мария Магдалина". Рейс незавидный: по весне поморов на промысла развозить, а по осени обратно их в жилые места собирать. Вот осенние рейсы и мучили, беспокойно очень: у них привычка была - как напьются, так в спор. Ножи там или топорики - это у них отбиралось, но, бывало, и кулаком вышибали дух. Это тоже из терпения выводило: на каждого покойника акт надо и в трех экземплярах. А писал акты первый помощник, очень не любил писать, непривычное дело.

На них одна управа была - кран. Это капитан придумал, точное средство было: как драка, так обоих ухватить, животом на лямки, которые лошадей грузят, - и на краны поднять. У нас два таких крана было, аккурат у мостика. Болтаются оба, покручивает их, раскачивает, и самолюбием страдают, потому остальные на них ржут: очень смешные рожи корчили. А на втором часе скучать начинали. Говорят, печенку выдавливает и в голове кружение. Повернет его лицом к мостику, - "смилуйтесь, - кричит, - ваше степенство, ни в жисть не позволю ничего такого!" А капитан твердый был, Игнат Саввич звали. "Виси, - говорит, - сукин кот, пока всю мечту из головы не выкинешь". Очень они этого крана боялись.

Вот идем мы как-то, стою я на штурвале и смотрю на бак. А там у двоих спор вышел, о чем - это не поймешь: они, может, еще в мае месяце спорить начали. Стоят, плечиками друг в друга уперлись и спорят. "Не веришь, окаянная душа?" - "Не верю, - говорит, - не бывает такой рыбы". - "Не веришь?" - "Не верю". - "А по зубам съезжу, поверишь?" - "Все одно не поверю". Размахнулся тот и ударил. Удивительно мне показалось - такой ледащий поморишка, а сила какая, значит, правота в нем от самой души поднялась, - тот так и покатился. Поднялся, утер кровь. "Обратно, - говорит, - не верю: нет такой рыбы и не могло быть".

Тут капитан им пальчиком погрозил: "Эй, - говорит, - такие-сякие, поаккуратнее там! Будете у меня на кранах болтаться, как сыры голландские!" Притихли они, главный спорщик шапку скинул. "Не утруждайтесь, - говорит, - ваше степенство, это у нас просто разговор промеж себя, а безобразия мы никакого не позволим". Вижу, замирились будто, еще по стаканчику налили, а я на воду глаза отвел, вода - что масло, штиль был. Потом слышу - обратно на баке шум. Стоят эти двое у самого борта, и ледащий опять наседает: "Не веришь, - говорит, - так тебя распротак?" - "Не верю". - "Хочешь, в воду прыгну?" - "Да прыгай, - говорит, - все одно не поверю". Не успел Игнат Саввич матроса кликнуть, как тот на планшир вскочил, и в лице прямо исступление. "Я, - кричит, - за свои слова жизни решусь! Говори, подлец, в остатний раз спрашиваю: не веришь?" - "Не, не верю". - "Так на ж тебе, сукин сын!" - и прыг в воду. А тот перегнулся за борт и кричит: "Все одно не поверю, хоть тони; нет такой рыбы и не могло быть!"

Ну, пока пароход останавливали, пока шлюпку спускали, Игнат Саввич ему разными словами дух поддерживал. Но так неудачно с ним получилось, даже обидно: уши в воде были, не слыхал ничего, видимо. Очень он неловко в воде был: руки, ноги свесил в воду, и голову тоже, а по-над водой один зад маячит. Жиру у него в этом месте больше было или просто голова перевесила, это уж я не скажу, но так и плавал задом наружу, пока шлюпка не подгребла. Так за зад и вытащили. Подняли его на борт - не дышит, а из норок с носу вода идет.

Потолковали мы между собой. Качать, говорят, надо, много ли он в воде был - минут десять всего. Сперва наши матросы качали. Качали, качали и плюнули. "Кончился, - говорят, - да и не наше вовсе дело пассажиров откачивать". Тогда поморы взялись. Пошла из него вода пополам со спиртом, но на ощупь все же недвижимое имущество.

Игнат Саввич сошел с мостика, веки приоткрыл, сердце послушал. "Акт, - говорит, - составить, вовсе помер, будь он неладен", - и послал меня за помощником. А тот спал, и так обидно ему показалось, что снова акт, что он в меня сапогом пустил. Однако вышел, пришел на бак, сам злой до того, что серый весь стал. Осмотрели карманы, - а известно, что в поморских карманах? Дрянь всякая, кисет да трубка, крючок там какой-то да деньги в портянке, а документа вовсе нет. Подумал помощник. "Подымите, - говорит, - его в стоячку да под локотки поддерживайте, опознавать будем. Подходи по одному!" Стали пассажиры подходить, помощник каждого спрашивает: "Как ему по фамилии?" Почешется, почешется помор: "Кто его знает? Божий человек. Нам ни к чему". Который с ним спорился - того спросили. Трясется весь, говорит: "А пес его знает. Упористый был покойничек, это верно. А по фамилии не знаю".

Помощник как туча стал. И так это ему обидно показалось - и разбудили, и акт в трех экземплярах, и по фамилии неизвестно. Смотрел, смотрел на утопленника - и лицом даже покривился. "Бога, - говорит, - в тебе нет, сукин ты сын. Ну, откуда я твое фамилие-имя-отчество рожу?" - да с последним словом от всей своей обиды как двинет утопленника в скулу - так два зуба враз и вылетели. А с зубами вместе, обратите внимание, и остатняя вода, что в горле стояла и дышать мешала. Открыл покойник глаза и пошатнулся. Дошел до своего мешка, приткнулся головой и уснул. Видимо, утомился очень. После помощник ему весь свой спирт даром отдал, очень обрадовался, что тот его от акта выручил.

Но это только раз за всю мою жизнь я и видел, чтоб от битья польза была. А от соленых слов, наоборот, никогда вреда не бывает".

Посмеялся я над его рассказом, сам ему тоже для установления отношений кой-какую историйку рассказал, - вижу, перестал Помпеи меня бояться. Я опять его по душам убеждаю: так и сяк, ликвидируйте вы эту свою привычку, вам на корабле и цены не будет. Бросают же люди курить - и ничего.

А он на меня опять с хитринкой смотрит и говорит:

- Это смотря сколько той привычке лет. Мне, товарищ комиссар, пятый десяток идет, это не жук плюнул. Были мы в девятьсот двенадцатом в Бомбее, так там, как из порта выйти - налево, у ихнего храма, факир на столбу стоял и не присаживался, а продовольствовался чашкой риса в день. Англичане косились, косились, - сняли со столба, положили в койку на самолучших пружинах и обедом накормили. Заскучал факир и погас, как свечка. А всего пять лет стоял, пять лет привычки имел. А я двадцать лет привычку имею, легко не отвыкнешь. Вы мне лучше определите срок, я чего-нибудь сам придумаю. И притом вопрос: как это - совсем отвыкать или только от полупочтенных слов? Скажем, безобидные присловья допускаются?

- Отвыкайте, - говорю, - лучше сразу совсем. А безобидные пусть у вас в резерве будут, когда вас прорвет, тогда их и пускайте.

Договорились. И началась новая эпоха: и точно, нормальной, скажем, брани больше от Помпея Ефимовича никто не слышит. Но как-то так он сумел и обыкновенные слова поворачивать, что слушаешь его - в отдельности будто все слова пристойные, каждое печатать можно, - а в целом и по смыслу - сплошная матерщина. Меня даже любопытство взяло. Постоял я раз на одном аврале - шлюпки подымали, - послушал внимательно и понял его приемчик. Он весь этот свой синтаксис - в тридцать три света, да в мутный глаз, да в Сибирь на каторгу, в печенку, в селезенку - в речи оставил, и хоть прямых непечатностей нет, но до того прозрачный смысл получается, хоть святых вон выноси. Да вслушиваюсь, - он еще какие-то иностранные слова вставляет, так и пестрит все ими. После я дознался: оказывается, он два вечера к старшему врачу ходил, все полупочтенные слова у него по-латыни раздобыл, на бумажку списал - и без запинки ими пользуется. Комсомольцы прямо вой подняли. "Что же, - говорят, - товарищ комиссар, еще хуже стало! Раньше, бывало, поймешь, хоть фыркнешь, а теперь покроет по-латыни - и вовсе не разберешь, что к чему!.."

Тут я рассердился, зову его опять в каюту и очень строго ему говорю:

- Вы, - говорю, - меня обманули, иначе говоря, взяли на пушку. Чтоб никаких слов - латинских ли, французских ли - я более от вас не слыхал, понятно? И объясните вы мне, за-ради бога, Помпеи Ефимович: балуетесь ли вы из упрямства, или в самом деле такая в вас устойчивая идеология, будто на корабле без матерей не обойтись, хотя бы и иностранного происхождения?

Вздохнул Помпеи Ефимович, смотрит на меня с отвагой отчаяния:

- По правде говорить, товарищ комиссар?

- Конечно, по правде, мы оба не маленькие.

- Ну, коли по правде, то идеология. И поскольку вы ставите вопрос не на принципиальное ребро, а по совести, позвольте с вами говорить не как с комиссаром корабля, а как с балтийским матросом. Тем более, вы какого года призыва?

- Девятьсот двенадцатого, - говорю.

Ну вот. А я - девятисотого и в двенадцатом году уже четвертую кампанию в боцманах ходил, так что вы передо мной вроде, извините, как салажонок. Но раз вы все-таки настоящую флотскую службу захватили, то вполне должны понимать, что с морем без соленого слова никак не выйдет. Оно его любит, море-то. Раз человек лается, значит, у него в душе еще отвага и он непреклонен. Вот, скажем, на шлюпке идешь, два рифа взял, а волна... (тут он сказал, какая волна) - словом, упаси бог. Прикроет она шлюпку, сидишь-сидишь, и дыхание испортилось, а вода все на тебе одеялом. Послабже человек или кто с новобранства не обучен - тот взмолится. Ну и пропал. А как загнешь в три переверта с гаком из последнего дыхания - изо рта пузыри пойдут, а в каждом пузырьке соленое слово. В самую его мокрую душу угадаешь, моря-то. А душа у моря хмурая, серьезная - ее развеселить надо... Волна и отступит - значит, мол, жив еще человек, коль так лается.

- Ну, - отвечаю, - Помпеи Ефимович, это какая-то мистика или художественный образ. Вы же кроете не стихию, а нормальных живых людей! А у них своя психика.

- Могу и насчет людей пояснить. Вот, скажем, увидишь, как настоящий марсофлот в шторм за бортом конец ловит, того и гляди, сорвется - как тут в восхищение не прийти? От восхищения и загнешь, и тому за бортом лестно: значит, от души его смелость оценили. Или, скажем, бодрость духа. Ее соленые слова, знаете, на какую высоту подымают? Вот упал человек за борт, ошалел, пока шлюпка дойдет, у него все гайки отдадутся. А пошлешь ему с борта что-нибудь необычное да повеселее, смотришь, и спас человека: поверху плавает и сам ругается для бодрости. Или на скучной работе: дерет, дерет человек кирпичом палубу, опротивело ему, думает - скорей бы второй помощник пробежал, может, отчудит чего посмешнее. А я тут как тут - там подбодришь кого, тут кого высмеешь, здесь этак с ходу веселое словечко кинешь, - обежишь корабль, вернешься, а они прямо искры из настила кирпичом высекают, крутят головами и посмеиваются. Или растерялся матрос, не за то хватается, того гляди, ему пальцы в канифас-блок втянет, - чем его в чувство привести? Опять-таки посторонним воздействием. Очень много могу привести вам примеров, когда плотный загиб пользу приносит. Только во всех этих случаях, обратите внимание, обычная брань не поможет. Я и сам против тех, кто три слова сызмальства заладил и так ими и орудует до седых волос. Слова и соленые приедаются, а действовать на психику надо неожиданностью и новизной оборота. Для этого же надо в себе эту способность развивать постоянной тренировкой и другим это искусство передавать.

Выслушал я его и резюмирую:

- Да, это развернутая идеология. Целая теория у вас получается. Только она, - говорю, - для Красного флота никак не подходит.

А он уже серьезно и даже с печалью говорит:

- Я и сам вижу, что не подходит. И потому прошу вас ходатайствовать перед высшим командованием Об увольнении меня в бессрочный отпуск... Вы же мне все пути отрезаете и даже не допускаете замены безобидным присловьем или, скажем, иностранного происхождения. Мне это крайне тяжело, потому что с флотом я за двадцать лет свыкся и на берегу буду болтаться, как бревно в проруби, без всякого применения. Но решать, видимо, следует именно так.

У меня прямо сердце переворачивается. Вижу, Помпеи наш в самом деле ничего С собой сделать не может, раз решается сам об увольнении просить. А отпускать его страсть не хочется. Ах ты, думаю, будь оно неладно! И лишаться такого марсофлота прямо преступно для новых кадров, и оставить нельзя - куда же его, к черту, с такой идеологией? А он продолжает:

- Главное дело, я чувствую, что, коли б не это наше расхождение мнений, от меня флоту большая польза была бы. Я тут среди ваших комсомольцев присмотрел людей вполне подходящих, дали б мне волю, я бы из них настоящих матросов сделал, только своим, конечно, способом. Но раз Советская власть такого разговора на палубе не одобряет, я прямо тебе скажу, Василий Лукич, как матрос матросу: против Советской власти я не пойду. Вот и приходится корабль бросать.

Вдруг меня будто осенило.

- Это, - говорю, - ты правильно сказал: Советская власть такого разговору не одобряет. И я вот тебе тоже как матрос матросу признаюсь: я ведь - что греха таить? - сам люблю этажей семь построить при случае. Но приходится сдерживаться. Стоишь, смотришь на какой-либо кабак, а самого так и подмывает пустить в господа бога и весь царствующий дом, вдоль и поперек с присвистом через семь гробов в центр мирового равновесия...

Конечно, сказал я тогда не так, как вам передаю, а несколько покрасочнее, но все же вполсилы. Пустил такое заклятье, вроде как пристрелочный залп, - эге, вижу, кажется, с первого залпа у меня накрытие: подтянулся мой Помпей, уши навострил, и в глазах уважение:

- Плотно, Василий Лукич, выражаешься, приятно слушать.

Так, думаю, правильный подход нащупал. А сам рукой махнул и огорчение изображаю:

- Ну, мол, это пустяк. Вот в гражданской я действительно мог: бывало, как зальюсь - восемь минут и ни одного повтора. Ребята заслушивались. А теперь практики нет, про себя приговариваешь, а в воздух слов не выпускаешь.

Помпеи на меня недоверчиво так посмотрел:

- Заливаешь, Василий Лукич, хоть и старый матрос. Восемь минут! У нас на "Богатыре" на что боцман ругатель был, а и то на шестой минуте повторяться начинал.

- Нет, - говорю, - восемь. Не веришь? - Не верю.

- Не веришь?

- Нет, - мотает головой. - Я свое время не считал, но так полагаю, что и мне восьми минут не вытянуть.

- Ну, - говорю, - восьми, может, и я сейчас не вытяну, отвык без практики, но тебя все-таки перекрою.

Смеется Помпеи, а мне только того и надо.

- Не срамись, - говорит, - лучше, Василий Лукич! Вот с "Богатыря" боцман меня бы перекрыл, а боле никого я на флотах не вижу.

- Ах, так, - говорю и вынимаю из кителя часы. - Давай спориться! Только, чур, об заклад: коли ты меня перекроешь, дозволю тебе в полный голос по палубе разговаривать. А я перекрою - тогда уж извини: чтоб никаких слов никто от тебя боле не слышал: ни я, ни военморы, ни вольнонаемные.

Он на меня смотрит и, видимо, не верит:

- Ты что, комиссар, всерьез?

А я китель расстегнул, кулаком по столу ударил, делаю вид, что страшно разгорячился.

- Какие могут быть шутки! Ты мне самолюбие задел, а я человек горячий. Принимаешь заклад или боишься?

- Я боюсь?.. Принимаю заклад! Посмотрим!

Хлопнули мы по рукам, стали договариваться. Он выставил вопрос о судье - кого позвать - и предложил старшего помощника: он, говорит, хоть нынче остерегается по тем же обстоятельствам, но разбирается в этом деле вполне. Я судье отвод - неловко, мол, мне, как комиссару, такие арии перед комсоставом, и какой вопрос может быть о судье, если два балтийских матроса на совесть спорятся?

Тогда с его стороны еще затруднение:

- Неправильно получается: как же так, с бухты-барахты? Кого же крыть и по какой причине? Сам понимаешь, для этого дела надо ведь в запал прийти.

- Меня, - говорю, - крой, что я тебе жизнь порчу. А я послушаю, наверное, сам с того обозлюсь. Начали, что ли?

- Пускай, - говорит, - секундомер с первым залпом!

Поправился в кресле - и дал первый залп.

Ну, я прислушиваюсь. Все в порядочке: начал он, как положено, с большого загиба Петра Великого, все боцмана так начинали. Потом на мою родню навалился. Всех перебрал до седьмого колена, про каждую прабабку характеристику сказал, и все новое, и на другой галс повернул, - меня самого в работу взял, а я вижу - одна тактическая ошибка у него есть. Третья минута пошла, а он все мной занимается: и рында-буленем, и фор-брамстеньгой, и в разные узлы меня завязывает, и каждой моей косточке присловье нашел, и все в рифму - заслушаешься. Отработал он этот участок - на небеса перекинулся, стал господа бога и приснодеву Марию тревожить, как будто и не он это на коленках перед стулом стоит. Кроет в двенадцать апостолов, в сорок мучеников, во всех святых, - а я опять на карандаш беру: еще одну тактическую ошибку мой Помпеи допустил, вижу - у меня фору добрая минута будет. Потом вновь на землю спустился, начал чины перебирать, от боцманмата до генерал-адмирала и управляющего морским министерством. Словом, шестая минута пошла, и он, вижу, начинает ход сбавлять, вот-вот заштилеет. Посматривает на часы и пальцем тычет - сколько, мол, там?

- Шесть, - говорю, - крой дальше, Помпеи Ефимович.

Тут он опять ветер забрал, понесся: новую жилу нашел - все звериное царство на моих родственников напустил: и медведей, и верблюдов, и крыс, и перепончатых стрекоз. Этого ему еще на минуту хватило, но, вижу, в глазах у него растерянность, и рифм уже меньше, и неожиданностей не хватает. Потом слышу - опять митрополита санктпетербургского и ладожского помянул.

- Стоп, - говорю и секундомер нажал. - Было уже про митрополита.

Он осекся, замолк, дух переводит, на меня смотрит.

- Было, - говорю, - было, Помпеи Ефимович. Ты его еще с динамитом срифмовал и обер-церемониймейстером переложил, верно?

- Правильно, - сознается, - было. Сколько там вышло?

- Восемь минут семнадцать секунд. Перекрыл ты богатырского боцмана. Ну-ка, я рюриковскую честь поддержу. Бери часы.

Ну, набрал я воздуху в грудь и начал.

Если б вам все это повторить, многих из вас тут же бы до жвакагалса стравило. Потому что я все свои знания в этой области мобилизовал и все силы напряг, ибо ставка была уж очень большая: нужный для флота человек.

Прошел я по традиции и для времени петровский загиб, нажимаю дальше, аж весла гнутся, а на ходу все его тактические ошибки в свою пользу учитываю. Одна, что он двенадцать апостолов в кучу свалил, - а я каждого по отдельности к делу приспособил. Также и сорок мучеников, кого сумел припомнить, в розницу обработал. А у них имена звучные, длинные - как завернешь в присноблаженного и непорочного святого Августина или в святых отец наших Сергия и Германа, валаамских чудотворцев - глядишь, пять секунд на каждом и натянешь. Другая его тактическая ошибка - родню он перебрал мою только, а я всех прочистил и по жениной его Линии, тоже минуту выиграл. А надо вам сказать, я еще химию понаслышке знал, потому что по специальности минером-электриком был, - я и химию привлек со всякими ангидридами, перекисями и закисями. А главное, я его же приемом работал: неожиданные понятия лбами сталкивать и соответствующим цементом соленого слова спаять - вот оно и получается.

Словом, пою я эту арию уже девятую минуту, а впереди у меня еще Керзоны разные, да Чемберлены, да синдикаты, да картели, да анархия производства, - он таких слов и не слыхивал, а по этой системе все годится. Тут ведь не смысл важен, а придание смысла. Десятая минута идет - а у меня и стопу нет. И, может, на сорок минут развел бы я всю эту петрушку, как вдруг входит в каюту Саша Грибов, комсомольский отсекр, - услышал и замер у дверей. И точно, картина необыкновенная: сидит комиссар в расстегнутом кителе и такое с азартом из себя выпускает, что прямо беги к телефону и звони в контрольную комиссию. Я ему рукой машу, - не мешай, мол, тут дело серьезное! - а у него глаза круглые и лица на нем нет.

Я на часы покосился - одиннадцать минут полных, и Помпеи совершенно убитый сидит. Повысил голос, дал прощальный раскат в метацентрическую высоту и в бракоразводные электроды - и отдал якорь.

- Ну, как заклад, Помпеи Ефимович? - спрашиваю его своим голосом.

- Что же, - отвечает. - Матросское слово верное. А слово я до спора дал.

- Значит, разговор у нас снят об уходе и будем вместе Красному флоту служить?

- С таким комиссаром, - говорит, - служить за почтение примешь... - И опять на "вы" перешел: - Только скажите вы по совести, товарищ комиссар, как эти слова в себе удерживаете? Неужто никогда не тянет прорваться?

- Есть, - говорю, - еще и такое слово, Помпеи Ефимович: дисциплина. Сказано - не выпускать их, вот и не выпускаю. И вы, как старый матрос, дисциплину знаете, так что коли ее вспомните - и вам легко будет.

И точно - с тех пор Помпеи Ефимович нашел способ подбодрять народ и веселить его на работе без полупочтенных слов, а я Саше Грибову то и дело говорю:

- Внуши ты своим комсомольцам, можно же без разных слов моряком быть: укажи ты им на Помпея Ефимовича, разве не марсофлот настоящий?

И вот оглядываешься теперь на капитанов третьего и второго ранга, а иной раз и адмирала увидишь, - все они через его, Помпея нашего, золотые руки прошли: еще десять поколений призывников он вырастил.

А у меня, по правде, после этого состязания певцов на Большом Кронштадтском рейде трое суток в горле разные слова стояли. Начнешь на собрании речь говорить - в спохватишься: чуть-чуть в архистратига Михаила и в загробные рыданья, всегда животворяще господа, не свернул. С трудом я эту заразу в себе ликвидировал.

Книга: Л.Соболев. "Морская душа". Рассказы

Издательство "Высшая школа", Москва, 1983

OCR & SpellCheck: Zmiy ([email protected]), 20 февраля 2002 года

glebarhangelsky.livejournal.com

Боцманский свисток – от истоков до современности

Боцманский свисток – элемент военно-морского снаряжения, сохранившийся практически в неизменном виде с античных времен. Его главное назначение – подача определенных сигналов, регулирующих дисциплину, внутренний распорядок и правила взаимодействия между членами судовой команды.

От греческих галер до атомных крейсеров

Свое «боевое крещение» боцманская дудка прошла еще в глубокой древности. Ее использовали для регулирования синхронности движений рабов-гребцов, посаженных на весла. Чтобы управлять большим количеством людей и обеспечить должную скорость и маневренность галер, римские надсмотрщики пользовались специальным гонгом или свистком. Последний прижился больше всего и получил широкое распространение не только в Древнем Риме, но и впоследствии «шагнул» далеко в будущее.

Есть факты, что боцманская дудка употреблялась во времена крестовых походов, служа средством для свистания команды на палубу корабля. Нашла она применение также и в эпоху Возрождения, затем была в почете у командования английского флота. Золотой свисток считался атрибутом высшей власти и влиятельности, поэтому носить его на шее могли только лорд-адмиралы. Главнокомандующим морских эскадрилий полагались серебряные дудки, что было не менее почетным и статусным.

В Россию боцманские свистки попали благодаря Петру I, который захотел перенять европейские традиции и установить похожие правила на своих судах. Постепенно роль дудки на флоте стала настолько велика, что ее даже вручали в пожизненное владение боцманам, символизируя тем самым важность этого предмета в жизни моряков.

Немного теории

Конструкция звукового «позывного» довольно проста и состоит из волнообразного основания, небольшого шарика у нижнего края, а также пластины с отверстием для цепочки. Дудка всегда носится поверх одежды и в зависимости от сезонного обмундирования крепится на воротнике или пуговицах униформы.

Существует около двадцати основных сигналов, издаваемых дудкой, тембр которых варьируется от глубокого низкого до звенящего высокого. Для извлечения звуков используются различные комбинации пальцев и дыхательных упражнений. Подразделение сигналов идет по силе, продолжительности, тону и характеру (трель, прерывистый, постоянный).

Самые распространенные команды:

  • аврал
  • побудка
  • вызов на завтрак, обед, ужин
  • большой сбор
  • передаточный
  • смена вахты
  • вызов матроса
  • подъем или спуск флага
  • швартовы

Учитывая специфичность звучания, обычная нотная грамота не вписывается в обозначение команд боцманской дудки. Сигналы изображаются на бумаге особым способом, с помощью непрерывных и сплошных черточек, а также точек в пределах трех горизонтальных линий. Длина каждого отрезка условно равняется по времени одной секунде.

Современное применение

Несмотря на кажущуюся архаичность, боцманские свистки по-прежнему актуальны в системе современного морского флота, являясь работающим средством внутренней связи. Востребованы они и в сфере подарочных услуг – оригинальный сувенир пользуется популярностью не только у моряков, но и людей, далеких от «камбузов» и «килеваний».

kater-shop.ru