Книга Повседневная жизнь российских космонавтов. Страница 11. Кресло кука космонавты


Как страны обеспечивают свое космическое будущее

МОСКВА —  День завтрашний находится в руках тех, кто еще ходит в школу, заканчивает колледжи, институты или университеты. Эта истина стара, как мир, но от этого она не стала менее актуальной. Верно и то, что желание у молодого поколения бежать «эстафету» дальше возникнет лишь в том случае, если старшее поколение вложит ему в руку эстафетную «палочку».

А «палочка» эта — те знания и интерес к конкретной специальности, которые пусть даже в игровой, «несерьезной» форме, передают старшие младшим. О том, как это делают в США с помощью индустрии развлечений, в частности с использованием видео- и компьютерных игр, а также информационных технологий «Голос Америки» уже писал в статьях «Как пробудить в людях космическую страсть» и «НАСА: через игры — в космос!».

Но игры играми, а как насчет того, чтобы привлечь подрастающее поколение к почти «взрослой» работе? Для этого ему нужно поручить решать задачи, соизмеримые с теми, которые стоят перед сотрудниками космических центров, разрабатывающих технику для будущих автоматических и пилотируемых межпланетных миссий. В США активно используется и этот способ, причем открытый для использования учащимися других стран.

Вперед, на Фобос или Деймос!

Так можно было назвать задание, которое было поставлено в марте этого года перед студентами в рамках так называемого «Космического вызова Калтека» (Caltech Space Challenge). «Калтек» — это сокращенное название «Калифорнийского технологического института», одного из ведущих американских ВУЗов технического профиля.

Проходил этот «вызов» в Пасадене, на базе «Калтека». Двум командам студентов из разных стран было поручено разработать технику и операционные процедуры для пилотируемой миссии на марсианские спутники Фобос или Деймос.

«Это серьезная техническая задача, решение которой непременно даст толчок волне инноваций по всему миру, — сказал Ник Парциале, аспирант докторантуры «Калтека» по специальности «аэронавтика» в заявлении, сделанном по случаю начала соревнования. — Мы надеемся, что ''Космический вызов Калтека'' станет напоминанием того, что с этими невероятно трудными проблемами вполне можно справиться, и эти наполненные энтузиазмом и целеустремленные студенты — как раз, те мужчины и женщины, которые по плечу такая задача».

По следам марсоходов

А так можно было назвать ежегодное соревнование, которое проходило в июне этого года в пустыне штата Юта, на базе «Марсианской исследовательской станции в пустыне» (Mars Desert Research Station — MDRS). Ландшафт этой станции максимально приближен к марсианскому: каменистая выжженная почва. MDRS находится в ведении американского Марсианского общества, которое и организовало данное соревнование.

Официальное название этого конкурса «Роверный вызов университетов» (University Rover Challenge - URC). В нем также приняли участие команды студентов из разных стран. Чтобы быть допущенными к соревнованию, они должны были выполнить два условия. Первое: общая стоимость работ по созданию ровера не могла превышать 15 000 долларов. Второе: максимальный вес самоходного аппарата был ограничен 50 килограммами.

Конкурс продолжался три дня, в ходе которых команды должны были решить с помощью своих роверов 4 задачи. Причем, демонстрация отличных ходовых качеств была не главным из того, что предстояло продемонстрировать «планетоходам», хотя на этом направлении им пришлось «попотеть». Заезды на крутые склоны, переваливание через булыжники, проезд сквозь искусственные ворота — вот далеко не полный перечень испытаний, с которыми столкнулись роверы на «полосе препятствий».

Чтобы максимально приблизить условия эксплуатации к марсианским, команды должны были управлять своими аппаратами вне визуального контакта с ними. Операторы сидели в крытых кузовах грузовиков. Интересно, что один из планетоходов был «бинарной» системой, ибо работал в связке с беспилотным летательным аппаратом.

Помимо выполнения сложных исследовательских процедур, от «планетоходов» ожидали максимальную «очеловеченность», включая доставку «аварийного комплекта» астронавтам и починку запыленных солнечных батарей (разумеется, без использования воды). Решить эту задачу роверы должны были с помощью «рук» — манипуляторов.

Как-то яйца на ракете запускали в космос дети

Ну, может быть не совсем в космос, но на ракете. По крайней мере, в этом и заключалось главное условие соревнования под названием «Международный ракетный вызов» (International Rocketry Challenge), которое прошло в июне этого года во французском аэропорту Ле Бурже. Участникам из числа тинэйджеров и студентов ВУЗов нужно было запустить на ракете сырое куриное яйцо.

Но запустить — это полдела. Нужно было сделать так, чтоб оно при этом не разбилось и, более того, вернулось на землю целым и невредимым. Решение второй половины задачи обеспечивала парашютная система.

Но и это еще не все. Ракета с «полезной нагрузкой» должна была достичь высоты 750 футов (228 метров) — не выше и не ниже. Отклонение на фут в любую сторону — потеря очков. А запустить эту «ракетку» (трудно назвать по другому летательный аппарат, масса которого не должна была превышать 650 граммов) нужно было в течение 48-50 секундного «пускового окна». Задержка на секунду — снова штраф.

На крыльях LEGO - к звездам!

В конце мая на площади Таймс Сквер в центре Нью-Йорка «приземлился» один из главных героев киносаги «Звездные войны» — космический корабль «Старфайтер». И сделать ему это помогли 32 моделиста, которые потратили 17 000 часов на то, чтобы собрать его полноразмерную копию из 5,3 миллионов кубиков LEGO.

Но «Старфайтер» — это лишь начало. НАСА начинает осуществлять программу под названием «Миссии НАСА: вообрази и сделай». Ее участники в возрасте от 13 лет и старше должны будут разработать и построить летательный аппарат будущего с использованием технологий НАСА. Ключевые условия: данный аппарат должен быть более экономичен, чем его современные аналоги, и меньше загрязнять окружающую среду. Да, и, само собой, разумеется все эти чудо-машины должны быть собраны из LEGO.

Из «Миссий НАСА» вырастают еще две, более «продвинутые» программы. Одна из них называется «Изобретая то, на чем мы полетим в будущем». Ее участникам предстоит написать своего рода «дипломные работы», посвященные дальнейшему развитию современных технологий НАСА. Соревнующиеся будут разбиты на две большие группы: в одну войдут те, чей возраст лежит в диапазоне от 13 до 18 лет, а в другую — все те, кому больше 18-ти.

Вторая программа получила название «Вообрази наше будущее за пределами Земли». В ней примут участие подростки от 16-ти и старше. В их задачу войдет разработать какой-либо воздушный или космический аппарат будущего. Победителей ждут награды от LEGO и НАСА.

Как подчеркнула газета «Вашингтон Пост», «цель данного соревнования — побудить учеников средних и старших классов заняться наукой, техникой, инженерными дисциплинами и математикой (Science, Technology, Engineering and Math - STEM)».

Есть такая штука — зовется «кресло КУКа»

Ничего общего с легендарным мореплавателем данная «штука» не имеет. КУК — это «кумулятор ускорения Кориолиса». Есть еще имя собственное — «кресло Барани».

Устройство это используется для проверки и тренировки вестибулярного аппарата летчиков и космоплавателей. В своем самом простом варианте оно представляет собой обычное вращающееся кресло с длинным шестом, вертикально прикрепленным к спинке. Сели вы в него, врач берется за этот шест и начинает вращение.

Усложненный вариант — то же самое кресло, но уже крутящееся с помощью электродвигателя. Испытуемый сидит в нем со светонепроницаемыми очками на глазах и при этом кивает головой. Пару кивков во время вращения и ты уже плохо понимаешь, где верх, где низ. Нередко во время прохождения «КУКа» тому, кто на нем крутится, подносят таз… Сами можете догадаться, зачем.

Как школьники доводят до тошноты летчиков и астронавтов

И делают они это с помощью все того же самого «КУКа», или «Барани», причем, обязанного им своим происхождением. 16 школьников из школ штата Вирджиния помогли разработать и построить это кресло на базе Исследовательского центра НАСА в Лэнгли.

После прохождения серии проверок данный «КУК» будет отправлен в Космический центр имени Джонсона в Техасе, в «Отделение космической медицины и тестирования людей», где и будет проходить «службу». К слову, в США даже наиболее успешно прошедшие проверку на «кресле Барани» не застрахованы от повторной встречи с ним.

Каждые 4 года астронавты должны вновь демонстрировать на нем свою вестибулярную устойчивость. В России правила более жесткие. Ежегодный осмотр космонавта или кандидата в космонавты непременно включает в себя 10-минутное вращение на «КУКе».

В основе — государственная поддержка

Активную роль в вовлечении молодежи в аэрокосмическую деятельность и, в более широком смысле, в инженерно-технические дисциплины и науку в целом, играют частные компании. Space X, «Рейтеон», «Боинг», «Локхид Мартин» и т.д., спонсируют и организуют конкурсы и соревнования, о которых шла речь выше в статье.

Но главная роль в подготовке будущего поколения строителей космических кораблей и автоматических аппаратов, а также астронавтов принадлежит американскому государству. В США существует федеральная программа под названием «Союз старшеклассников с НАСА по созданию техники», или HUNCH (High School Students United with NASA to Create Hardware).

Главная цель программы, как следует из ее названия, — это привлечь старшеклассников, которые уже проявили интерес к точным дисциплинам, к разработке и постройке «настоящей» техники для НАСА. Программу начал осуществлять Космический центр имени Джонсона около десяти лет назад. В настоящее время ее реализует также Центр космических полетов имени Маршалла в Хантсвилле, штат Алабама.

Всего в HUNCH участвуют 108 школ по всей Америки. Среди «овеществленных» продуктов их деятельности — мешки для переноски грузов на МКС и ящики для хранения всякой всячины на станции.

Разумеется, непростая экономическая ситуация в США задела и образовательные программы НАСА. Президент Обама сократил их бюджет на 45 миллионов долларов, или на одну треть. Закрылся «Центр образовательных ресурсов» НАСА (CORE – Central Operation of Resources for Educators). Но, как полагают сотрудники агентства, у HUNCH надежное будущее. Ведь она финансируется из бюджета МКС.

А как обстоят дела в России?

Ну, конечно, не хуже, чем в Америке. По крайней мере, так должно быть. Вспомним, что образование и космическая программа традиционно были двумя самыми большими «гордостями» СССР. Разве может Россия, к месту и не к месту подчеркивающая, что она «великая космическая держава», отказаться них?

От космоса еще отказалась не до конца, а вот что касается интереса государства к подготовке будущих космических специалистов… В июне вице-премьер Дмитрий Рогозин провел совещание, на котором рассматривался вопрос с кадрами, в том числе и в ракетно-космической отрасли.

Глава Роскосмоса Владимир Поповкин, присутствовавший на этом совещании, отметил, что за прошедший год его ведомство вместе с Минобразования создали консорциум из 33 вузов, которые занимаются подготовкой кадров для этой отрасли. В данное объединение вошли представители 17 крупнейших предприятий Роскосмоса, самого Минобразования и Российской академии наук. Кроме того, еще в марте этого года Роскосмос предложил бесплатно запускать спутники, изготовленные студентами.

Это хорошие новости, но за ними, увы, последовали плохие. Поповкин предупредил, что по вине Минобразования и Минтруда могут быть сорваны сроки исполнения поручения президента по разработке новых образовательных стандартов для ракетно-космической отрасли.

Не нашла поддержку у Минобразования и идея «открытого урока из космоса», в рамках которого космонавты на МКС рассказывали бы об особенностях физических и химических процессов во внеземном пространстве. По словам Поповкина, Минобразования решило, что это «неактуально».

Напомним, что «уроки из космоса» проводились еще в советские времена с борта станции «Мир». А в июне этого года первый «урок из космоса» в истории китайской космической программы провели члены экипажа орбитального комплекса «Шеньчжоу-10 - Тяньгун - 1».

А теперь самое интересное

Вернемся к трем международным конкурсам, организуемым для молодежи: «Роверный вызов университетов», «Космический вызов Калтека» и «Международный ракетный вызов». Они были открыты для учащихся всех стран. Логично предположить, что российские школьники и студенты, как представители «великой космической державы» были среди соревнующихся.

Увы, логика в данном случае не работает. Ни в одном из этих конкурсов учащиеся России представлены не были. Может быть, у них не хватает знаний и опыта, чтобы разрабатывать проект марсианской экспедиции или конструировать и строить планетоходы? Да нет, в конце июня, например, в «Сколково» наградили участников конкурса «Космические роботы 2061».

Значит, российские студенты разбираются и в робототехнике, и в электронике. А с учетом того, что в РКК «Энергия» разработан проект марсианской экспедиции, с которым может ознакомиться каждый желающий, можно предположить, что многие учащиеся ведущих технических ВУЗов России не прочь поучаствовать в международном конкурсе по подготовке пилотируемой миссии на Красную планету.

Может быть дело в деньгах? Действительно, ни «Калтек», ни американское Марсианское общество, организовавшее «Роверный вызов», не спонсировали участников этих соревнований. Но все расходы, которые пришлось понести конкурсантам — это на билет до США, плюс на проживание в весьма «спартанских» условиях.

Однако у России или у конкретных спонсоров находятся средства на то, чтобы обеспечивать участие российской «золотой молодежи» в «Балах дебютантов», проводимых в Европе.

Расходы, помимо транспортных: тысячи евро на костюмы «от кутюр», проживание в самых дорогих гостиницах, питание в соответствующих ресторанах и пр. Как же в стране не могут найтись деньги на то, чтобы помочь российским «мозгам» поучаствовать в конкурсе, победу в котором обеспечивают ум и знания конкурсантов, а не кошельки их родителей?

А теперь, внимание! За призы «Роверного вызова» боролись команды Канады, Индии, Польши и США. Первое и второе место заняли поляки. На третьем — США. А в «вызове Калтека» приняли участие 32 представителя 11 стран, включая Австралию, США, Испанию, Чехию, ЮАР, Англию, Индию, Германию, Португалию, Канаду и Мальту.

Таким образом, если судить по составу участников, Польша, Чехия и Мальта очевидно в большей степени считают себя «космическими державами» и больше заботятся о своем космическом будущем, чем Россия.

Падение «Протона»

Несколько дней тому назад российская космонавтика потерпела одну из самых позорных неудач: ракета-носитель «Протон» упала через несколько секунд после старта. Подобную картину можно было наблюдать на заре космической эры, когда ракеты еще только «учились» летать, но ожидать такого от носителя, находящегося уже почти полвека в эксплуатации, не мог никто.

Есть ли связь между неучастием российских студентов в вышеупомянутых международных конкурсах и падением «Протона»? Есть.

Если власть не заботится о том, чтобы заинтересовать талантливую молодежь в развитии космонавтики, дать ей стимулы для разработки и постройки новой космической техники, лучшие из лучших не пойдут в космическую отрасль. А без лучших из лучших инженеров, конструкторов, техников, сборщиков, даже такие старые и испытанные ракеты, как «Протон», обречены на бесславные отказы рядом со стартовой площадкой.

www.golos-ameriki.ru

Комиссарова Даша - «Луна-2015»: alien3

Рассказ о тренировках и тестах от ещё одной потенциальной участницы эксперимента «Луна-2015» (ИМБП). Особенная ценность в подробном изложении теста на кресле КУКа (одно из важнейших препятствий на пути в отряд космонавтов):

«Небольшое алаверды для начала

Сколько я себя помню, меня всегда тянуло к небу, к тому что вне Земли, а не на ней. Учась школе я просила отца, учителя естествознания, принести мне на каникулы карту звёздного неба и полночи дотошно вглядывалась в летнее звёздное небо в поисках причудливых созвездий с карты в скоплении миллиардов звёзд.«Звёздные войны», «Звёздный путь», «Марсианские хроники»... Я засматривалась фильмами, зачитывалась фантастикой о космосе и мечтала, что однажды я окажусь на месте одного из героев и обязательно высажусь на планете в «Далёкой-далёкой Галактике» «где не ступала нога человека».Так сложилось, что в какой-то момент меня затянуло в биологию и медицину, я оказалась на экологическом факультете, и мечты о звёздах отошли на второй план. И всё же справедливо говорят: от судьбы не уйдешь. Когда я, уверенная, что с эколого-биологической тропы меня ничто не столкнёт, пришла к научному руководителю, Валентине Сергеевне Оровой, она, улыбнувшись спросила:- Дашенька, а вы не хотите заняться серьёзной наукой?

Так я оказалась в Институте медико-биологических проблем. Моя детская мечта - космос - и профессия - биология - стали единым целым, а вся космическая фантастика стала чуть ближе.Получив предложение участвовать в эксперименте, я даже не сомневалась - согласилась сразу. Ведь это ещё один шаг к звёздам! Шанс почувствовать себя на борту большого «Энтерпрайза», под названием «Луна-2015»! И конечно же, когда нашей команде предложили делиться впечатлениями от подготовки и самого эксперимента здесь, я вызвалась участвовать. Ведь теперь я не просто старший научный сотрудник - я сотрудник научной службы корабля! Как там в любимом сериале? «Капитанский журнал, звёздная дата...»

На велосипеде до Луны

Фото Олега Волошина/ИМБП

«Бортовой журнал старшего научного сотрудника, звёздная дата 01092015»

Сегодня был один из важнейших этапов подготовки: проверка сердечно-сосудистой системы. Честно говоря, велоэргометр мне предлагали ещё летом, но будучи неуверенной в собственных силах, я, пользуясь тем, что уходила в отпуск, сдвинула его на осень.Созвонившись с нашим врачом, Галиной Павловной, накануне, я тщательно записала инструкции. Лечь спать пораньше, утром - лёгкий завтрак, с собой - сменная спортивная одежда без верха - «Все равно обклеим вас электродами», бодро сообщила она. И так и вышло. Вместо футболки мне прикрепили несколько поясов с электродами, замотали эластичным бинтом и велели не размахивать руками в процессе «езды».- Мда, мужчинам наверное легче крепить все это...- Не то слово, - со вздохом согласилась врач, вставляя разноцветные электроды в пазы.Со стороны наверное со всеми этими разноцветными проводами я смотрелась как рождественская ёлка, но раз надо значит надо.- Если будет плохо или просто захочется отдохнуть и прогуляться, говорите честно - строго наказала Галина Павловна, - Только лучше сообщите секунд за 20, чтобы нам запись закончить.Я кивнула, села на велосипед, а на меня надели последний датчик - давление, которое меряется каждую третью минуту после увеличения нагрузки.- А сколько космонавты должны крутить? - спросила я.- До 150 ватт.«Я обязательно докручу до этих 150», подумала я про себя, но вслух решила не геройствовать.- Спортом занимаетесь?- Ну... - я замялась. Считать ли фитнес спортом? Тем более не слишком уж серьёзный фитнес, время от времени. И невнятно добавила: - Так себе.- Ясно. - кивнула Галина Павловна: - Начинаем?Я кивнула и начала крутить.Первая нагрузка для женщин - 50 ватт. Честно говоря, я совершенно не почувствовала усталости, прокрутив три минуты. Давление повысилось от изначальных 120 на 80 до 140.- Прибавляем ещё 25 ватт. Будет тяжелее. - предупредили меня.Я приготовилась, однако практически не ощутила разницы. Даже проверила по показаниям прибора - всё верно, уже 75 ватт.Систолическое давление всё повышалось. Теперь уже 160.Прошло шесть минут с начала теста, меня переключили на 100 ватт. Вот это уже ощущалось. Мышцы начинали немного ныть, а дыхание сбиваться.- Молодец, так и продолжай. Очень приятно работать с тобой. - Галина Павловна не отводила взгляда от моей кардиограммы на экране, а я от радости прибавила скорости так, что ей пришлось сразу же добавить: - Не гони только.- А можно мне как космонавтам? - наконец, решилась попросить я.- Посмотрим. - уклончиво ответила Галина Павловна. - Как по давлению будет. По пульсу и другим показателям можно, всё в полном порядке.А давление снова подросло. Теперь уже до 180. Прямо настоящая стабильность - по 20 единиц на каждые 25 ватт. Старательно крутя педали, я мысленно подсчитала, что до заветных 150 я как раз доберу давление до 220 - максимум, до которого идёт тестирование. Как влиять на давление, я представляла слабо, поэтому постаралась делать очевидное - дышать поглубже, двигаться более размеренно, не рывками.На 125 ваттах пульс перестал увеличиваться, а давление снова подросло. Точно как в аптеке - до 200.- Ну ладно, давай на минуту 150 дадим. - всё же согласилась Галина Павловна.Я конечно порадовалась, но было уже ощутимо тяжело - мышцы налились свинцом, дыхание откровенно сбивалось, несмотря на все мои попытки держаться. Но нет. Я же решила, что буду как космонавт, всё по-настоящему. Значит должна выдержать.Давление подползло к опасному 205, остальные показатели были в норме.- А теперь останавливаемся. - скомандовала Галина Павловна.Я замерла. Мне выставили самую лёгкую нагрузку - 25 ватт.- Крутим потихоньку.Я двинула ногами и чуть не взвыла - мышцы потеряли тонус и теперь даже такая мелочь как 25 ватт казалась по ощущением будто мне навесили на ноги свинцовые гири!Следующие десять минут были отведены на восстановление. Каждый две минуты - давление, пульс и другие показатели снимаются.«Удивительно», подумала я, «Вроде бы давление то растет, то падает - в моем случае практически до первого уровня - а я лично практически не ощущаю изменения этого важнейшего физиологического показателя».- Расслабьте мышцы - давление сразу упадёт. - посоветовали мне, но легко сказать, да трудно сделать, когда сидишь на не совсем удобном для расслабления велосипедном сидении. И все же, когда эксперимент закончился, и с меня снимали многочисленные электроды, Галина Павловна, с удовлетворением глядя на результаты теста, сказала:- Однозначно допускаю вас с своей стороны до эксперимента.- Гожусь в космонавты? - улыбнулась я.- Годитесь. - улыбнулась врач. - По кардиологии так точно.

«КУК, который по зубам не всем аборигенам»

«Бортовой журнал старшего научного сотрудника, звёздная дата 02092015»

Сегодня было второе важное испытание - вращение на кресле КУКа или кумулятивного ускорения Кориолиса. Как и с велоэргометром я была не очень уверена в своих силах, но снова была настроена бороться до последнего. Адекватную оценку состояния собственной вестибулярной системы мне было дать сложно. Укачивало меня обычно через раз, да и в последний раз я ездила на большие расстояния на автобусе очень давно. Последний раз, когда я во всей красе испытала на себе укачивание, была поездка на пароме с Крита на Санторини прошлым летом. Но и тогда вышло очень странно: путь туда, утром, был просто отвратительным, что уж скрывать. Зато обратно я не то, что не испытывала тошноты - я даже поужинала, наплевав на качку и неслабые волны. Вот и гадай тут.И всё же на всякий пожарный перед тестом я постаралась выполнить все рекомендации: лёгкий завтрак, чай, а не кофе, пару кусочков шоколадки.Когда я зашла в кабинет, Елена Эдуардовна, наш врач, уже проинструктировала двух моих коллег, Дашу и Марину, и Даша уже готовилась к испытанию.

Когда смотришь со стороны, то кажется, будто вращение довольно медленное, да и вообще ничего такого сложного нет. Сначала наклоняешься вперед, градусов на 45, тебя потихоньку раскручивают до нужной скорости и далее тебе нужно периодически по команде врача выпрямляться, а потом снова наклоняться.

Меня усадили в кресло, пристегнули, померили давление. На сей раз было 118 на 75 - как у космонавта, как говорится.Когда начали раскручивать, было поначалу даже приятно - я глупо улыбалась и не могла не думать о том, что это испытание похоже на старую детскую забаву всех парков отдыха - карусель. Ощущения пошли, когда Елена Эдуардовна скомандовала и я начала наклоняться и выпрямляться. От первого же движения, когда я выпрямилась, мне показалось, что я сейчас вылечу из кресла, хотя я прекрасно понимала и помнила из увиденного перед испытанием, что кручусь я не так быстро, чтобы и впрямь куда-то улететь.- Ого... - выдохнула я.- Кульбиты, - прокомментировала врач.Во время следующих наклонов «кульбиты» повторялись, но уже не так ярко, постоянно вело в сторону, хотя я точно выпрямлялась без наклонов, но, вероятно, это и было то самое действие ускорения.

После шести наклонов меня немного укачало, но в общем и целом я чувствовала себя терпимо. Если бы меня начали раскручивать сразу в другую сторону, то мне бы однозначно стало плохо, но пока Елена Эдуардовна мерила мне давление, я пришла в себя.- Если будет плохо, затошнит или потребуется ведерко, сразу говорите.Я кивнула, но была настроена по-боевому. Нет уж, каким-то креслом меня не сбить с настроя!

Раскручивание в другую сторону ощущалось хуже. Немного мутить начало с самого начала, но я послушно наклонялась и выпрямлялась по команде, про себя думая, что с каждым разом я все ближе и ближе к прекращению этого теста. Причем, что интересно, если во время первого вращения я действительно ощущала это самое вращение, то во время второго было чувство, что я не вращаюсь, а двигаюсь вперед какими-то зигзагами, хотя я конечно же понимала, что это иллюзия. Довольно забавные ощущения. Даже приятные, если бы не лёгкая тошнота.

На сей раз давление как и пульс меня не подвели. Только после второго вращения давление повысилось до 130, но и то довольно быстро упало.На восстановление потребовалось времени побольше. Несколько минут я просто сидела с закрытыми глазами, чувствуя, что если я сейчас их открою, то всё перед глазами будет вертеться волчком.- Как вы себя чувствуете? - слышу обеспокоенный голос Елены Эдуардовны.- Хорошо, - храбрюсь, хотя чувствую себя не очень, но врача не обманешь.- Бледность, лёгкая испарина. - прокомментировала она. - Два я вам поставлю.«Жаль, что не кол» думаю про себя. «Оценки» здесь прямо противоположные школьным: 0 - идеальное состояние, 1 - похуже, 2 - ещё похуже.- Не переживайте, «единичку» и «двойку» можно натренировать до «нуля». Но вы ведь в космос не собираетесь.- Как сказать. В центрифуге короткого радиуса ведь будет легче вращение переносить? - спрашиваю.- Конечно. Вращения постоянные, без дополнительных осей, в одну сторону. Всё будет в порядке. - ободряюще улыбается мне Елена Эдуардовна, и становится как-то легче.Ничего, КУК оказался мне по зубам, пусть и не с идеальным результатом, значит и центрифуга короткого радиуса никуда не денется».

Комиссарова Даша

P.S. Некоторые подробности о медицинских тестах для кандидатов в космонавты можно узнать в книге Валерия Шарова «Приглашение в космос».

P.P.S. Следующим испытанием для девушек станет центрифуга короткого радиуса (ЦКР), о модернизации которой можно прочитать в фейсбуке ИМБП.Что интересно, зачастую в наземных экспериментах повторяются те, что проводятся сотрудниками ИМБП на МКС, это позволяет сравнить результаты полученные в невесомости и при обычной для землян силе тяжести.

This entry was originally posted at http://alien3.dreamwidth.org/588426.html. Please comment there using OpenID.

alien3.livejournal.com

Повседневная жизнь космонавтов. К 55-летию полета Ю.А.Гагарина. Часть 3.2.

Морские тренировки

Тренировки по выживанию в случае посадки в водоем (море, реку, озеро) считаются одними из самых трудных в подготовке космонавта. Экипаж должен быть готов к тому, чтобы быстро покинуть спускаемый аппарат и продержаться на воде до прибытия спасателей.

На тренировках используется реальный спускаемый аппарат космического корабля «Союз», но без начинки, то есть более свободный. Наибольший диаметр — 2,2 метра. Полный объем — 4 кубических метра, свободный объем для трех членов экипажа в спасательных скафандрах — всего 3 кубических метра. В реальности будет еще меньше.

Перед тренировкой спускаемый аппарат с учебным экипажем опускают на воду с борта учебного судна. Космонавты сидят пристегнутыми в своих креслах и в зашнурованных скафандрах. Представьте себе квадратный ящик с высотой, длиной и шириной по 1,5 метра, болтающийся на морских волнах (если на море штиль, то спускаемый аппарат будут специально раскачивать инструкторы). И внутри сидят три человека…

За строго опеределенное время космонавты должны снять с себя скафандры, снять со стенок спускаемого аппарата свертки с теплой одеждой и водонепроницаемыми костюмами, а также блоки НАЗа — носимого аварийного запаса. Затем надеть теплые костюмы и сверху — водонепроницаемые, затем взять по упаковке НАЗа и по очереди, помогая друг другу, покинуть спускаемый аппарат и собраться вместе в воде. После этого надо достать из НАЗа специальный плотик и радиостанцию и сигнальные ракеты. Установить радиостанцию на плотике и связаться со спасателями, после подавать сигналы ракетами. Попробуйте дома просто на скорость переодеться, и поймете, что такие номера показывают только артисты цирка и космонавты. А времени на то, чтобы покинуть спускаемый аппарат, у экипажа немного — не более минуты. После этого спускаемый аппарат, если не утонет, то наверняка начнет тонуть.

Во время испытательных тренировок проверялась способность срочная эвакуация в штормовом море. С задачей за минуту справлялись чисто мужские и смешанные экипажи. А вот чисто женские экипажи в норматив так и не уложились. Возможно поэтому в истории еще ни разу не было полета в космос полностью женского экипажа.

Тренировки на выживание

Могут быть ситуации, когда спускаемый аппарат приземлится в горах, в тайге, в зимнем лесу или тундре. Если местность окажется малонаселенной или безлюдной, то экипажу до прибытия спасателей надо продержаться. Тренировки на выживание проводятся «в полях». Например, учебный экипаж могут доставить в зимний лес, а также туда доставляют учебный спускаемый аппарат. В распоряжении космонавтов только уже упоминавшийся НАЗ — носимый аварийный запас. В него входят: рация, ракетница с сигнальными ракетами, аптечка с лекарствами, теплая одежда, спички, запас воды и продуктов.

В ходе тренировки космонавты учатся разводить костер, строить с помощью хвороста и ткани от парашюта шалаш или вигвам, ориентироваться на местности, искать воду. Вся тренировка проходит в «условиях, максимально приближенных к боевым». Случаев, когда космонавтам приходились использовать навыки, полученные на тренировках по выживанию, в истории немного, но они всегда должны быть готовы к тому, чтобы выжить в суровых условиях.

Вестибулярные тренировки

У многих есть дома или на работе кресла, которые крутятся. Очень удобно, не надо часто вставать. Похожие кресла используют и для тренировки вестибулярного аппарата у космонавтов.

Космонавт садится в кресло, которое начинает равномерно вращаться, а космонавт должен попеременно наклонять голову вперед или назад, влево и вправо. Потом дается минута отдыха, после чего вращение начинается в другую сторону. Называется такое кресло КУК (Кориолисова ускорения кресло). А тренировки называются Н-КУК (непрерывный) и П-КУК (прерывистый). Вестибулярные тренировки не пользуются у космонавтов популярностью — упражнения вызывают тошноту, головокружение, слабость. Но вестибулярные аппарат привыкает, и в невесомости легче адаптируется. Чтобы избежать «космической болезни», выполняемые движения учат владеть собой и «обманывать» организм. В этом важность вестибулярных тренировок. Впрочем, вестибулярный аппарат у всех людей разный. У кого-то он необычной устойчивый, у кого-то нет. Один космонавт сравнил тренировку с «приятным покачиванием на волнах», а другому тренировка показалась похожей на вальс.

«Сурда» и другие испытания

К чему еще должен быть готов и подготовлен космонавт? В условиях космического полета внутри корабля или станции могут меняться температура, давление, повышаться уровень шума или вдруг может наступить полная тишина. Еще при подготовке первых космонавтов ученые задумались над этим: не испугается ли человек в таких условиях? Поэтому на Земле были придуманы тренажеры, помогающие космонавтам привыкнуть к необычной тренировке. Так появились термокамера, барокамера и сурдокамера. Это небольшие кабины, внутри которых могут поместиться как экипаж, так и один человек. Чаще всего космонавт тренируется один.

Термокамера напоминает жарко натопленную баню. Космонавт должен спокойно сидеть и попросту потеть. Этим вырабатывается выносливость к высоким температурам.

В барокамере проверяется готовность космонавта переносить перепады давления, например «пикирование» с 5 км, а потом с 10 км.

В сурдокамере, или «сурде» космонавта вновь ждут тишина и изоляция. Но тишина не мертвая — шумят вентиляторы, часы, доносятся звуки за пределами камеры. Космонавт проводит в «сурде» несколько дней, обычно три или пять. Первоначально космонавтов готовили к работе в одиночестве и тишине, а не в условиях высокого шума на орбитальной станции в компании товарищей по экипажу. Поэтому сегодня тренировки в «сурде» больше направлены на то, чтобы космонавт был готов психологически к работе и жизни в замкнутых пространствах, научился понимать, что он не одинок сейчас и не будет одинок на орбите. Если в космосе он сможет позвонить на Землю родственникам, то снаружи «сурды» за ним следят специалисты и врачи.

В сурдокамере космонавт должен заполнять дневник оператора, с указанием даты, позывного, показаниями температуры, давления, пульса и общего самочувствия. Космонавт может взять с собой книги, пить чай. Заниматься физическими упражнениями не рекомендуется, чтобы сохранять бодрость. Космонавта навещают товарищи, ему можно передать записку. Врачи регулярно просят замерять пульс и давление, а психологи могут попросить пройти тест, написать сочинение, решить задачи. Потом космонавту предстоит проработать три дня и две ночи, проведя без сна трое суток. Отчасти это напоминает о жизни студентов, для которых работа по 36-40 часов становится привычной, что доказывает высокую способность молодого организма к длительному бодрствованию. В принципе, космонавты и есть студенты, которые постоянно учатся, и как заметил один космонавт: «Зачем молодым «сурда»? У них учеба в институте, работа по вечерам, иногда уход за ребенком — уже сплошная «сурда»!»

Планетарий

В ЦПК есть свой планетарий. Космонавты изучают карту звездного неба: около девяти тысяч звезд можно исследовать здесь благодаря специальному экрану, который позволяет представить вид звездного неба на высоте 500 километров над Землей. Фактически это то же самое, что заглянуть за горизонт. Можно увидеть много больше, заглядывая за горизонт. Это полезно и в жизни, не только в космосе.

Английский язык

Космонавты обязаны проходить подготовку в Космическом центре имени Л. Джонсона (США), а также в космических центрах Европейского космического агентства, Японии и Канады. Подготовка зарубежных космонавтов производится на этапах ОКП и в составе экипажа.

Требования по английскому языку оцениваются по системе изучения языка «American Council on the Teaching of Foreign Languages». Всего данная система предусматривает десять уровней знания языка. После общекосмической подготовки космонавт должен знать язык не ниже уровня «Intermediat Low» (четвертый уровень из десяти снизу), а перед включением в экипаж — не ниже уровня «Intermediat High» (шестой уровень снизу). Считается, что этот уровень достаточен для работы международного экипажа. Говорящие на этом уровне способны уверенно поддерживать разговор, принимать решения по несложным ситуациям. Впрочем, ошибки могут быть. После подготовки в экипаже, в том числе в стране носителей языка, уровень, естественно, повышается.

Государственный экзамен

После завершения ОКП будущие космонавты сдают государственный экзамен, который принимает Межведомственная квалификационная комиссия (МВК). В её составе — опытные космонавты, преподаватели и инструкторы, инженеры и конструкторы, врачи и медики. По сложившимся традициям, экзамен принимается в Белом зале ЦПК, там же, где проходят все другие важные события. Помимо кандидатов и членов МВК, на экзамен могут прийти другие сотрудники и преподаватели ЦПК. Иногда на экзамен разрешают прийти близким родственникам.

Момент очень торжественный. Позади необычайно трудная подготовка, кандидаты волнуются. Много недель они готовились к этому экзамену, объем знаний, который от них потребуется, очень велик. Каждый экзаменационный билет содержит четыре вопроса — по теории космического полета и испытаний космической техники, системам космического корабля, по системе управления движением, по научным экспериментам. Конечно, уровень проникновения в системы корабля начальный, кандидат должен продемонстрировать общее понимание принципа работы и основных команд. Нештатные ситуации не затрагиваются, это следующий уровень подготовки. Но все равно, по разноплановости изучаемых наук, вместе с большим количеством различных тренировок и дополнительных занятий, ОКП — это действительно хороший исходный уровень знаний. Как показала жизнь, «начальная школа» космонавта отнюдь не легка, и не все смогли её закончить.

Каждый кандидат отвечает на вопросы билета и вопросы комиссии по несколько часов, и экзамен нередко длится два дня. Один космонавт, выйдя в коридор после сдачи экзамена, произнес крылатую фразу, лучше всего характеризующую отбор космонавтов и ОКП: «Отбирали по здоровью, а спрашивали как с умного!».

На следующий день после экзамена МВК присваивает каждому кандидату квалификацию «космонавт-испытатель» или «космонавт-исследователь». Каждый получает своеобразный диплом – «Удостоверение космонавта». По сути, это полноценный диплом о высшем образовании, учитывая объем сданных кандидатами зачетов и экзаменов.

Удостоверения космонавтов — это книжицы красного цвета размерм 16х11,5 сантиметров, они были отпечатаны в 1981 г. тиражом в двести экземпляров. На обложке изображен герб СССР и стоит надпись «Удостоверение космонавта». В удостоверении указан его номер, фамилия, имя и отчество космонавта, даты прохождения ОКП, дата решения МВК  присвоении квалификации и присвоенная квалификация. Подпись председателя МВК заверена гербовой печатью. В 1982 г. были выписаны первые 82 удостоверения — по количеству космонавтов, прошедших на тот момент общекосмическую подготовку и зачисленным на должности космонавтов-испытателей или космонавтов-исследователей. Поскольку тираж получился большим, данные удостоверения продолжали выдавать новым космонавтам и после распада СССР. Потом были выпущены аналогичные российские удостоверения. У космонавтов Ю.М.Батурина, О.В.Котова и С.Н.Рязанского есть двойная квалификация — космонавт-испытатель и космонавт-исследователь.

После получения удостоверений дипломированные космонавты-испытатели и космонавты-исследователи приступают ко второму этапу подготовки перед полетом в космос — подготовке в составе групп.

 

msk.kprf.ru

Что делают космонавты непосредственно перед полетом: Наука и техника: Lenta.ru

Второго апреля с космодрома Байконур стартовал космический корабль "Союз ТМА-18", на котором к МКС отправились российские космонавты Михаил Корниенко и Александр Скворцов, а также американка Трейси Колдуэлл-Дайсон. Корреспондент "Ленты.Ру" смог пронаблюдать, что экипаж космической миссии делает в последние дни перед полетом.

Десяток мужчин и женщин в белых халатах, масках и шапочках толпятся вокруг бильярдного стола. Часть из них держат в руках фотоаппараты или микрофоны, другие стоят рядом с видеокамерами. Собравшиеся - журналисты, и они находятся в гостинице "Космонавт" в городе Байконур, где ждут появления основного и дублирующего экипажей корабля "Союз ТМА-18". Халаты и маски надеты по требованию врачей, курирующих очередную экспедицию к МКС - если космонавты подхватят какую-нибудь заразу, запуск может сорваться. Из тех же соображений космонавтам перед стартом не разрешают выходить за ворота гостиницы "Космонавт" и не пускают к ним даже родственников.

Наконец в комнату отдыха гостиницы входят члены обоих экипажей - Михаил Корниенко, Александр Скворцов и Трейси Колдуэлл-Дайсон, которые через несколько дней отправятся в космос, и Александр Самокутяев, Андрей Борисенко и Скотт Келли, которые должны подменить их в случае непредвиденной ситуации. Космонавты и астронавты расходятся по комнате и начинают играть в бильярд, настольный теннис и дартс. "Вы же понимаете, что все это постановка, так что снимайте быстрее", - предупреждает журналистов главный эпидемиолог экипажа Сергей Николаевич Савин. Вообще все последние дни перед стартом экипаж проводит в компании репортеров и операторов - после комнаты отдыха экипажи и фотографы в белых халатах перемещаются в помещение для тренировок.

"Расскажите какой-нибудь анекдот", - просят журналисты Михаила Корниенко. "Не могу вспомнить ни одного приличного", - отвечает он. Нежелание космонавта травить байки можно понять: он привязан к кушетке, которая наклонена к полу практически под прямым углом (по-научному такая кушетка называется ортостолом), и поэтому почти стоит на голове. "Когда космонавты оказываются в невесомости, то кровь у них приливает к голове. К такому неестественному состоянию организм нужно приучать постепенно. Именно для этого нужен ортостол. Хотя наклон обычно не такой сильный. Кроме того, мы постепенно опускаем изголовье кроватей, на которых спят космонавты", - объясняет пытку Сергей Савин.

Еще одна тренировка проходит на кресле кориолисова ускорения (КУКе), которое закреплено на платформе так, что может вращаться на 360 градусов. Оператор регулирует скорость вращения, и космонавты должны выполнять его команды повернуть голову или опустить ее на любой скорости. Тренировки на КУКе необходимы для развития вестибулярного аппарата, который на орбите должен работать в совершенно непривычных условиях.

Помимо занятий и общения с прессой у экипажей есть еще масса дел, которые необходимо обязательно выполнить перед тем, как сесть в космический корабль. Предстартовое расписание практически по часам регламентирует жизнь космонавтов. Экипажи прибывают в Байконур примерно за две недели до старта. До этого в течение многих месяцев они осваивали работу на станции и управление "Союзом" в подмосковном Центре подготовки космонавтов в Звездном городке. На космодроме космонавты впервые "опробуют" настоящий "Союз" - именно тот, который доставит их на орбиту.

Все параметры и детали "Союза" рассчитаны так, чтобы выполнять какую-то полезную функцию. Например, иллюминаторы в бытовом отсеке расположены таким образом, чтобы космонавт смог вручную пристыковать корабль к станции, если автоматическая стыковка почему-либо будет невозможна. Пилот крепит к определенному месту на стене бытового отсека специальные ручки и управляет движениями "Союза", глядя в иллюминаторы.

Знакомство с новым кораблем на Байконуре называют "примеркой". "Союз", который будут примерять космонавты, в почти полностью собранном виде находится в МИКе (так называемая площадка 254). Члены основного экипажа надевают скафандры и забираются внутрь корабля (всю дорогу до МКС космонавты будут одеты в спасательные скафандры "Сокол-К" и "Сокол-КВ2", которые при всей громоздкости и неудобстве позволят экипажу выжить в случае разгерметизации). Каждый космонавт или астронавт занимает свое кресло, форма которого была создана персонально для него, и представляет, что он уже в космосе. Космонавты должны потрогать все ручки, попробовать дотянуться до различных предметов, понажимать все кнопки, которые им понадобится нажимать в полете (для этого используется специальный металлический стержень). Воображаемое космическое путешествие длится обычно больше часа. После его завершения космонавты вылезают наружу и сообщают инженерам и техникам, что их не устраивает. Не понравиться экипажу могут самые различные вещи: необходимые предметы закреплены слишком далеко от кресел, находящиеся в спускаемом аппарате грузы мешают двигаться, талисман экипажа висит криво.

Специалисты обязуются выполнить все пожелания астронавтов ко второй "примерке", которая проходит через несколько дней после первой. Эта процедура вовсе не является блажью и потаканием капризам космонавтов: космический полет - мероприятие экстремальное, и для его благополучного завершения важна любая мелочь. "Но обычно требований у космонавтов бывает немного. За столько лет запусков уже учли все что возможно", - говорит руководитель работ по космическим аппаратам Александр Вениаминович Козлов.

Так принято

Некоторые традиции достались современным космонавтам еще от Юрия Гагарина. Например, по дороге к космодрому в день пуска все члены экипажа должны помочиться на правое заднее колесо своего автобуса. Когда-то первый космонавт Земли сделал именно так, объяснив свой поступок тем, что не хочет в космосе испачкать скафандр. Если в экипаже есть женщина, она обычно следует завету Гагарина мысленно. Другие ритуалы - оставлять на двери своей комнаты в гостинице "Космонавт" автограф и садиться в автобус в день старта под песню советского ансамбля "Земляне" - появились не так давно, но соблюдаются неукоснительно. Считается, что неисполнение обрядов чревато неприятностями во время полета. "Вы верите в силу традиций?" - спрашиваю я Юрия Павловича Гидзенко, трижды летавшего в космос. "Я в них не верю - я их соблюдаю", - отрезает он очень серьезно, но через секунду улыбается.

Еще одна обязательная церемония перед полетом - посадка деревьев. "Космическая аллея" во дворе гостиницы "Космонавт" растянулась на весьма значительное расстояние, что не странно: к апрелю 2010 года число только российских космонавтов, побывавших за пределами Земли, составило 108. А деревья сажают не только граждане РФ, а вообще все, кто отправляется в космос с Байконура. В процессе закапывания саженца в землю Михаил Корниенко выясняет, что же из него вырастет. Оказывается - тополь. "Ничего, на даче и не такое сажал", - смеется он. "Я хочу, чтобы мое дерево выросло!" - повторяет Трейси Колдуэлл-Дайсон, налегая на лопату. Окружившие астронавтку журналисты просят ее спеть какую-нибудь песню, - Трейси является солисткой ансамбля астронавтов NASA, - и она очень к месту исполняет "В лесу родилась елочка".

За три дня до старта основной и дублирующий экипажи навещают ракету, которая доставит их корабль на орбиту. Космонавты видят ракету в тот момент, пока техники еще не соединили вместе ее составные части. В следующий раз экипажи встретятся с ракетой уже на старте. Взглянуть на "Союз-ФГ" еще разок не получится - по традиции космонавты не должны видеть свой транспорт в собранном виде вплоть до пуска.

Именно традиции во многом определяют распорядок предполетных подготовительных мероприятий. Пожалуй, самый известный ритуал - просмотр фильма Владимира Мотыля "Белое солнце пустыни". На киносеансе обязательно должны присутствовать и основной и дублирующий экипажи. Многие космонавты за свою карьеру успевают один или несколько раз слетать в космос и/или неоднократно побыть дублерами, так что знают этот фильм наизусть. "Ребята устраивают викторины на знание фильма. Вопросы там, например, такие: "Сколько пуговиц было на рубашке Сухова?" или "Какой пистолет был у Абдуллы?" - рассказывает представитель пресс-службы Роскосмоса Игорь Викторович Затула. Почему космонавтам показывают именно "Белое солнце пустыни", точно неизвестно. По одной из версий, этот фильм кураторы космических миссий рекомендовали изучать как пример блестящей операторской работы - на орбите космонавты нередко готовят видеосюжеты. По крайней мере, именно такую версию изложил когда-то журналистам космонавт Олег Котов, который сейчас находится на орбите.

Рациональное объяснение существует и у многих других космических традиций. Например, обязательная стрижка за день до старта длительной орбитальной экспедиции необходима потому, что в космосе укоротить волосы весьма непросто. Это мероприятие требует использования специального пылесоса и чревато опасными последствиями: плавающие по станции волосы забивают воздушные фильтры и, хуже того, их могут вдохнуть космонавты. А талисман экипажа (обычно это мягкая игрушка), который вешают перед пультом космонавтов, является индикатором невесомости: если талисман начал "плавать" в воздухе, значит, корабль добрался до нее.

"Индикатором невесомости в нашей экспедиции будет плюшевый утенок по имени Квак - мы с Трейси так решили. По-моему, он очень приятного желто-зеленого цвета, успокаивающего - все психологи так говорят", - рассказывает на предполетной пресс-конференции экипажей Александр Скворцов. Квака (или кого-то очень похожего на него) я вижу во время процедуры передачи личных вещей космонавтов для укладки в космический корабль. Это мероприятие проходит следующим образом: несколько специалистов внимательно осматривают каждую вещь и сверяют по таблице ее внешний вид с описанием предметов, одобренных ранее для провоза на станцию. Цель этого досмотра, в частности, состоит в том, чтобы не допустить на станцию "неположенных" вещей (хотя бортинженеру 22-й экспедиции к МКС Максиму Сураеву удалось контрабандой доставить на станцию семена пшеницы).

Поехали

На запуск корабля "Союз ТМА-18" журналисты привезли лидера группы "Земляне" Сергея Скачкова. Планировалось, что он исполнит свою самую известную песню, когда космонавты будут садиться в автобус. Однако в ответственный момент певец оказался не в голосе. Впрочем, Скачков все-таки спел один куплет во время пресс-конференции экипажей.

В день начала своей космической экспедиции экипажи встают задолго до намеченного времени пуска ракеты. За шесть часов до старта они выходят из гостиницы под неизменное "Земля в иллюминаторе видна-а-а" и садятся в автобусы, которые везут их на площадку 254 (МИК космических аппаратов). Там специалисты одевают членов основного экипажа в скафандры - самостоятельно это сделать невозможно. После того как космическая одежда прилаживается к каждому космонавту, он (или она) ложится в некое подобие люльки, которая позволяет техникам проверить работу систем жизнеобеспечения скафандров.

Уже одетые космонавты усаживаются за стол, который отделен от остальной части комнаты стеклом (до самого момента посадки в корабль оба экипажа изолируют от потенциально заразных окружающих). По другую сторону стекла прямо перед экипажами сидят родственники космонавтов, руководство Роскосмоса, NASA и РКК "Энергии", в том числе глава федерального космического агентства Анатолий Перминов, замруководителя NASA по космическим операциям Уильям Герстенмайер и президент "Энергии" Виталий Лопота. Толком поговорить с родными космонавты не могут - им плохо слышно, что происходит в "инфекционной" части комнаты, и, кроме того, родственники сидят далеко от стекла. Неожиданно Трейси Колдуэлл-Дайсон начинает петь грустную песню в стиле блюз.

Родственники общаются с находящимися на станции космонавтами и астронавтами регулярно. Они могут переписываться по электронной почте, разговаривать по телефону и даже по видеофону. Как рассказал член дублирующего экипажа Скотт Келли, NASA бесплатно устанавливает в домах родственников американских обитателей МКС оборудование для видеосвязи. Близкие находящихся на МКС россиян для общения с ними приезжают в ЦУП в подмосковный Королев.

После того как космические "боссы" произносят традиционные напутствия (Перминов наказал Трейси Колдуэлл-Дайсон, для которой нынешняя экспедиция уже вторая, "держать мужиков", летящих в космос впервые), космонавты выходят из здания и садятся в автобусы. В "Соколах", которые специально приспособлены для лежания в ложементе "Союза", ходить прямо невозможно, и космонавты, по выражению руководителя ЦПК и бывшего космонавта Сергея Константиновича Крикалева, передвигаются в позе "усталой обезьяны". В руках у каждого из них небольшие чемоданчики - там находится система жизнеобеспечения скафандров.

Автобусы везут космонавтов на гагаринский старт, где стоит дымящаяся ракета-носитель. Дым - а точнее пар - появляется от того, что в ракету заправляют сжиженный кислород (он служит окислителем топлива). При обычных температурах жидкий кислород испаряется и превращается в газ, поэтому дозаправка кислородом длится вплоть до момента старта. Михаил Корниенко, Александр Скворцов и Трейси Колдуэлл-Дайсон на специальном лифте поднимаются к люку и залезают внутрь. Оставшееся время до старта космонавты и астронавтка проведут в "Союзе", и единственная связь с внешним миром будет осуществляться по радио (иллюминаторы корабля закрыты головным обтекателем).

Наблюдательная площадка, откуда космическое начальство, родственники, журналисты и туристы (тур на запуск стоит от тысячи евро и дороже) следят за запуском, расположена в полутора километрах от гагаринского старта. В кафе рядом с площадкой заходят выпить кофе члены дублирующего экипажа - теперь они свободны от карантина.

Пятнадцатиминутная готовность. Пятиминутная готовность. Минутная. От ракеты отходят обслуживающие фермы - это значит, до старта осталось ровно 40 секунд. Они проходят - на площадке становится шумно от рева, и из сопла ракетных двигателей первой ступени вырываются дым и пламя. На мгновение ракета как бы повисает над стартовой площадкой, а затем столп пламени становится больше, и "Союз-ФГ" поднимается в небо. Очень быстро в воздухе остается только светящееся пятно.

Чуть менее чем через две минуты от ракеты-носителя отделяются двигатели системы аварийного спасения - по счастью, они не понадобились. Еще через четыре секунды происходит сброс первой ступени - и в небе расплывается дымовое облако. Потом ракета сбрасывает створки головного обтекателя (на видеозаписи видно, как в этот момент космонавты начинают щуриться от попавших в корабль солнечных лучей), вторую ступень, хвостовой отсек, и, наконец, корабль отделяется от ракеты-носителя. Это происходит примерно через 600 секунд полета, и только с этого момента старт можно считать состоявшимся. Собравшиеся остаются на наблюдательной площадке до тех пор, пока не услышат, что корабль отделился. После этих слов зрители аплодируют и начинают потихоньку расходиться. Экспедиция к МКС началась.

lenta.ru

Юрий Батурин - Повседневная жизнь российских космонавтов

Космонавт по-разному может реагировать на перегрузки при тренировках на центрифуге. Все зависит от величины перегрузки, от того, как долго она действует, как направлено ускорение по отношению к основным кровеносным сосудам, и даже от того, выспался ли, гулял ли на воздухе или сидел дома. Пульс увеличивается до 130,150 или даже 180 ударов в минуту. Может ослабнуть зрение, глаза застилает серая пелена, некоторые теряют сознание. После тренировки на теле иногда появляются красные точки - это лопаются маленькие кровеносные сосудики.

Лицо космонавта на перегрузках снимают на камеру. После перегрузки 8 g предлагают взять домой фильм. Зачем? Ведь не эстетическое зрелище. "Да все же возьмите, чтобы жена знала, как хлеб космонавта зарабатывается".

Морские тренировки

Одними из самых трудных считаются морские тренировки, потому что требуют они колоссальных физических затрат. Отрабатываются действия экипажа на случай приводнения, проще говоря, если спускаемый аппарат упадет в море или океан. Цель - отработать выход из спускаемого аппарата в случае нештатной посадки на воду (штатное приземление осуществляется на сушу).

Спускаемый аппарат космического корабля - почти реальный, но без начинки, то есть более свободный, чем настоящий. Наибольший диаметр - 2,2 метра. Полный объем - 4 кубических метра, свободный объем по воздуху, то есть то, что остается трем космонавтам в скафандре, - 3 кубических метра. "По воздуху" - значит, что считаются все закоулочки и укромные места. Реальный объем еще меньше.

Проходят морские тренировки так Капсулу спускают с корабля на воду. В нее сажают учебный экипаж из трех космонавтов. Представьте себе небольшой комод или ящик длиной, шириной и высотой по полтора метра. В нем сидят три человека в зашнурованных скафандрах. А сам "комод" болтается на морских волнах. В условиях качки (а если море слишком спокойное, несколько человек снаружи дополнительно раскачивают спускаемый аппарат) за строго определенное время экипажу предстоит сделать следующее:

снять скафандры;

отшнуровать от стенок спускаемого аппарата укладки (свертки) с теплой одеждой, водонепроницаемыми костюмами и носимым аварийным запасом; надеть теплые костюмы; сверху надеть водонепроницаемый костюм; каждому взять по одной упаковке носимого аварийного запаса;

по очереди покинуть аппарат; собраться вместе в воде;

установить на маленьком плотике радиостанцию, достать сигнальные ракеты, обозначить ими свое местонахождение и затем выйти на связь;

продержаться на воде некоторое время, пока не подоспеют спасатели.

Спускаемый аппарат болтает на волнах, и вестибулярный аппарат начинает возмущаться, начинается морская болезнь.

Попробуйте проделать даже что-то одно, например, переодеться из обычного костюма в домашнюю одежду, и вы поймете, что такие номера показывают разве что в цирке.

На тренировках в ЦПК в тренажере сделан специальный нештатный выход из спускаемого аппарата. Там сначала выходит командир, сидящий в центральном кресле, а затем остальные члены экипажа. В реальной ситуации приходится покидать аппарат через люк сверху. Все это оказывается возможным только в том случае, если члены экипажа помогают друг другу в каждом движении.

Проверялась и срочная эвакуация экипажа прямо в скафандрах в штормовое море. Покинуть спускаемый аппарат требовалось не более чем за 42 секунды, потому что считалось, что после этого аппарат начнет тонуть. Мужские и смешанные экипажи укладывались в норматив, женский экипаж - нет. Это было проверено не один раз. Вот почему полет женского экипажа не состоялся.

Тренировки на выживание

Если космический аппарат приземлится в пустыне, в горах, в тайге или в тундре? Если рядом не окажется людей, а спасатели не смогут быстро добраться до космонавтов? Что делать? Надо заранее научиться выживать в сложных условиях. Проходят "тренировки на выживание" уже не в Центре подготовки космонавтов, а "на природе". Например, высаживают экипаж где-нибудь в лесу. При этом у него с собой есть только то, что будет в реальном полете: укладки (сумки) носимого аварийного запаса с необходимыми вещами. Сюда входят: рация и ракетница, чтобы подавать сигналы о своем местонахождении, аптечка с лекарствами, теплая одежда на случай приземления зимой (а может случиться, что космонавты сядут там, где вечная мерзлота), спички, еда. Вот с этим багажом и отправляют космонавтов выживать. Несколько дней они должны сами помогать себе в тяжелых условиях походной жизни. Во время таких тренировок они учатся разводить костер, строить вигвам, ориентироваться на местности, искать воду. Причем все происходит всерьез, как будто космонавты и в самом деле совершили полет и попали в непростые условия. В истории космонавтики случалось, что спускаемый аппарат приземлялся не там, где его ждали. Пока космонавтов искали, они боролись за свою жизнь, как учили на тренировках.

Прежде тренировки на выживание были много сложнее - в тундре, в пустыне, в горах. Но сегодня это дорого. Да и пустынь в нашей стране не осталось. Поэтому главное в нынешних тренировках на выживание - научиться пользоваться НАЗом - носимым аварийным запасом, построить себе вигвам, провести в нем ночь, уметь развести костер, подать сигналы поисковой службе, вести радиообмен, уметь помочь "травмированному" товарищу и т. п. Для тренировок на выживание стараются выбирать зимнее время, чтобы условия были суровее обычных.

Вестибулярные тренировки

Как проверяют и тренируют вестибулярный аппарат?

У многих дома есть кресла, которые вращаются. Удобно, и не нужно часто вставать. Похожие используют и для тренировок космонавтов. Сидишь на кресле, а оно равномерно вращается, при этом тебе надо попеременно наклонять голову вперед и откидывать назад или делать наклоны головы влево-вправо. Или могут менять направление вращения: сначала в одну сторону, а ты качаешь головой вперед и назад. Потом стоп. И минута отдыха. И направление вращения меняется на противоположное.

Называется кресло - КУК, что расшифровывается как кориолисова ускорения кресло. Тренировки называются Н-КУК (непрерывный) и П-КУК (прерывистый).

Не слишком любят космонавты такие тренировки - упражнения вызывают неприятные ощущения: тошноту, головокружение, слабость. Но зато вестибулярный аппарат привыкает, и в невесомости ему будет уже легче. Чтобы избежать космической болезни, выполняемые движения учат владеть собой и "обманывать" организм. Вот почему тренировки вестибулярного аппарата так важны.

Впрочем, есть космонавты, которым природа дала столь замечательный вестибулярный аппарат, что им никакие вращения нипочем. Когда у Валерия Быковского во время вращения спросили, что он ощущает, ответ был совершенно неожиданным: "Будто я приятно покачиваюсь в море на волнах". Другой космонавт сравнил вестибулярную тренировку с… вальсом!

"Сурда" и другие испытания

К чему еще надо подготовить космонавта? В условиях космического полета в кабине могут изменяться температура, давление, появляться шумы или вдруг наступать полная тишина. Ученые еще в первые годы освоения космоса начали думать: не испугается ли человек таких условий? Поэтому на Земле создали интересные тренажеры, которые помогают кандидатам в космонавты привыкнуть к необычной обстановке. Так возникли термокамера, барокамера и сурдокамера. Это небольшие кабины, внутри помещается два-три человека, часто космонавт находится там в одиночестве. В термокамере - условия как в бане. Там очень жарко. Испытуемому полагается сидеть спокойно и просто-напросто потеть. Так тренируется выносливость на случай значительного повышения температуры в корабле.

В барокамере проверяют, как испытуемый переносит большие перепады давления, например "пикирование" с пяти тысяч, а затем с десяти тысяч метров.

В сурдокамере - на жаргоне "сурда" - тишина и изоляция. Тишина, конечно, не мертвая - шумят вентиляторы, тикают часы, слышны какие-то движения вне камеры. Здесь космонавт проводит несколько дней в полном одиночестве. Правда, сегодня на космических кораблях и станциях тишины совсем нет, даже наоборот, достаточно шумно из-за работающих приборов, гула вентиляторов. Но перед первыми полетами, когда планировали отправлять космонавтов в полет по одному, думали, что человек от тишины и одиночества может потерять рассудок.

Одиночество в космосе может возникнуть только при каких-то нештатных ситуациях. Экипажи сейчас большие, на борту имеется радиосвязь с Землей, можно позвонить домой или друзьям по телефону либо воспользоваться электронной почтой. Но все-таки "камера тишины" входит в программу общекосмической подготовки.

Тренировки в сурдокамере помогают космонавту справляться со страхом остаться одному в бесконечном космическом пространстве. Но они не позволяют космонавту ощутить себя в ином, замкнутом и отдельном мире, как это будет в космосе. Космонавт понимает, что в любой момент, возникни какая угроза его безопасности специалисты придут на помощь. И он знает, что снаружи дежурит врач.

В сурдокамере положено заполнять дневник оператора: дата, позывной, температура, давление, пульс, самочувствие. Можно взять с собой книги. Пить чай, сколько хочешь, а он тонизирует. Рекомендуемые физические упражнения надо делать, но спорт утомляет, лучше беречь силы.

Космонавты навещают, можно записочку передать. Иногда врачи просят что-нибудь самостоятельно измерить, например, давление. Или тест внеплановый попросят пройти, написать сочинение по какому-либо изображению на рисунке или фотографии. Полагается также решать задачи и оценивать их сложность.

Потом начинается режим непрерывной деятельности - три дня и две ночи. Не спать почти трое суток. Во время экзаменов в институте, когда готовились ночами, иногда по 36–40 часов не спали. Это было нетрудно переносить по молодости. Оказывается, можно бодрствовать намного больше.

profilib.net

06 Неизвестный космодром

вернёмся в начало?

СКВОЗЬ ИГОЛЬНОЕ УШКО

Теперь внимание. Каждый из авторов дальнейшего повествования может оказаться тем космонавтом-исследователем, которого журналистский конкурс вынесет на околоземную орбиту. Одни назовут его счастливчиком, другие — мучеником, в зависимости от осведомленности о тех терниях, которые кандидату необходимо пройти. Вместе с тем и в первую очередь мы постигаем и путь профессиональных космонавтов, над которым постепенно приоткрывается занавес таинственности. Но первое слово — ветерану, уже прошедшему обследование и получившему «добро» на полет. Правда, было это четверть века назад. Что же испытал тогда работник пера, вставший на пороге космического полета?

Михаил РЕБРОВ (г. Москва, «Красная звезда»):

ТОЧКА НЕ ПОСТАВЛЕНА

В записных книжках А.П. Чехова есть такая мысль: «Если хочешь стать оптимистом и понять жизнь, перестань верить тому, что говорят и пишут, а наблюдай сам и вникай». Наблюдай и вникай... Сам! Из многих журналистских заповедей эта, пожалуй, одна из главных. Без нее наша работа — дилетантство, нечто вроде скольжения по поверхности. Впрочем, стоп! Я привел эти слова Антона Павловича вовсе не для того, Чтобы коснуться вопросов «теории и практики» нашего труда. В них суть и содержание нашего профессионального замысла и убеждения: журналист должен побывать в космосе!

С чего все началось лично у меня? Рискуя заслужить обвинения в старомодности, все же скажу: с полета Юрия Гагарина. В тот исторический апрельский день 1961 года мне довелось быть на одном из командных пунктов ВВС, куда выводилась информация о полете. Признаюсь: происходящее в утренние часы 12 апреля — это была среда — воспринималось совсем иначе, чем даже самые грандиозные свершения нынешнего времени. Я пребывал в плену надуманных представлений о космосе и скорее был подавлен, чем удивлен. Там же впервые увидел фотографию старшего лейтенанта Гагарина, которого в сообщении ТАСС назвали майором. 108 коротких минут гагаринского рейса как бы стерли грань между фантастикой и действительностью. На память пришло некогда услышанное: «мечта — это то, что скорее всего стареет». И вот тогда сказал себе: надо запомнить все об этом дне. Потряс не только сам факт — человек полетел в космос, облетел свою планету, увидел совсем иные звезды и Землю с огромной высоты, но и то, что за этим стоит: в прошлом, настоящем и будущем.

Была ли тогда мысль о себе: смог бы я, выдержал бы, хотел бы? Не было! В ту пору больше наблюдал, чем вникал. Дерзкое желание пришло позже.

Слетали Герман Титов, Андриян Николаев, Павел Попович, готовились к своим стартам другие ребята из первого гагаринского отряда, которых знал не понаслышке, а по встречам в Институте авиационной и космической медицины, на Чкаловском и Центральном аэродромах, в кабинете генерала Н.П. Каманина, который в те годы руководил отбором и подготовкой пилотов «звездных кораблей». Знал, кто и как попал в отряд, по какой программе готовится. Я часто бывал в маленьком подмосковном городке, который тогда почему-то называли Зеленым (имя Звездный появилось позже), присутствовал на занятиях в классах, в тренажерных залах, при разборах... За всем, что виделось и слышалось, стояли и напряжение, и воля, и физическая закалка, и умение перебарывать себя. Что-то представлялось чрезвычайно сложным, а что-то простым. Комментарии методистов, врачей, преподавателей из ОКБ Королева больше поясняли, для чего проводится та или иная тренировка, чем давали представление об истинных ощущениях. Сами космонавты говорили; об этом сдержанно и неохотно. Ясно было лишь одно: каждый из них по-своему переносит все эти испытания и не хочет быть до конца откровенным. Строгость медицинских критериев пугала многих.

Центрифуга, сурдо— и барокамеры, вибростенды и велоэргометры, комплексный тренажер, стенды для тренировки вестибулярного аппарата, даже при стороннем наблюдении за работой которых начинала кружиться голова, парашютные прыжки, полеты в самолете-лаборатории на невесомость... Все это было весьма необычно и очень интересно. Наверное, тогда и закралась мысль: а что, если попробовать самому?..

Как-то Сергей Павлович Королев сказал, что завидует нам, журналистам. Я не удержался и спросил — почему? Главный конструктор на минуту задумался: «Проникать во внутренний мир людей, быть свидетелем и летописцем событий, путешествовать...» Потом разговор перешел на темы чисто космические: долговременные орбитальные станции, выход человека в открытый космос, решение прикладных задач народно-хозяйственного и научного значения, полеты к далеким мирам... Королев любил мечтать. «Без этого не представляю себе нашу работу», — говорил он.

Я признался Сергею Павловичу, что журналисты тоже мечтают. И конечно же, о полете. Пусть самом простом. Привел на память его же слова о том, что «одно дело, когда слушаешь доклад летчика о машине, которую ты построил, а он испытывает, другое дело — когда, сам сидишь за штурвалом и как инженер оцениваешь все «за» и «против». Королев улыбнулся: «Подловили. А ведь такое будет. Обещаю...»

Королев часто заводил разговор об ощущениях космонавтов в полете. Его интересовало все до мелочей, до малоприметных деталей. Особенно невесомость, ее влияние на самочувствие, на остроту зрения, слух, быстроту реакции... Какая Земля? Какие облака? Города? Реки? Какие самые мелкие предметы различимы?.. Условие, которое он оговорил для журналиста, было произнесено со свойственной ему твердостью: инженерный диплом.

К сожалению, он не успел выполнить свое обещание. Но было его принципиальное согласие. И разговор шел не вообще, а конкретно и персонально. Среди претендентов было трое: корреспондент «Комсомольской правды» Ярослав Голованов, радиожурналист Юрий Летунов и автор этих строк. По-разному складывался наш «путь в космос». Не все мы знали о делах друг друга. Чего греха таить: темнили, отвечали уклончиво, боялись спугнуть мечту. Лично у меня практическое начало было таким.

...Николай Петрович Каманин сидел за большим письменным столом на фоне огромной карты, где были обозначены наземные измерительные пункты, космодром, траектория выведения корабля и возможные районы аварийной посадки, «если вдруг»... На меня он смотрел с каким-то испытывающим любопытством и долго молчал. Не знаю, о чем генерал думал тогда, но по его глазам и легкой улыбке я чувствовал, что сомнений у него больше, чем готовности что-то делать с «этим майором из редакции журнала «Авиация и космонавтика». Молчание затягивалось, и я ощутил какую-то неловкость, хотя с большим уважением и доверием относился к этому человеку — герою Челюскинской эпопеи, кавалеру Золотой Звезды № 2, фронтовику, познавшему в жизни немало доброго и злого.

— Объясни, зачем тебе это нужно? — начал он трудный для нас обоих разговор.

— Хочу попробовать, а потом написать книгу.

— О себе? — спросил генерал.

— Нет! — отрезал, обожженный вопросом. — О других, о новой профессии, о том, что за ней стоит.

— А ты не обижайся. — Николай Петрович постукивал карандашом по столу. — Я хочу понять твою цель и вовсе не ставлю под сомнение искренность самого побуждения. Но хочу, чтобы и ты понял: на орбите надо работать, а не быть балластом...

Спустя четверть века трудно воспроизвести тот разговор в подробностях. Помню, что вскоре в кабинет вошел полковник медицинской службы Евгений Анатольевич Карпов — начальник Центра подготовки космонавтов. Он не возражал против допуска меня к тренировкам при условии, что не будет никаких медицинских противопоказаний.

В тот же день вечером я был у Юрия Гагарина. По телефону предупредил: «Очень важный и доверительный разговор. Всего несколько минут. Нужен твой совет». Выслушав, Юра покачал головой: «Нашу медицину обмануть трудно. Нужен режим. Но не отступай, пробуй, будем помогать».

Первый контакт с врачами начался с того, что я должен был вспомнить все свои детские болезни — корь, краснуха, коклюш, скарлатина, травмы и переломы... Потом припомнить недуги родителей, дабы можно было представить «четкую линию наследственности». Внушительная толщина медицинской книжки не вызывала сомнений, что вписано в нее будет много самого разного. Но уже на следующий день появилась реальная угроза, что этот «роман» не будет написан до конца. Из лаборатории, где исследовалась моя моча, пришло какое-то двоякое заключение. «Повторим через сутки, — решил ведущий терапевт и спросил: — Накануне острое, раздражающее употребляли?» Я пожал плечами, не зная, что в такой ситуации лучше: признание или отрицание. «Попейте воды, — посоветовал врач. — Она промывает почки». Две бутылки «Боржоми», стаканов шесть или семь чая, компот, сок... Повторный анализ смутил врачей больше, чем первый. «Это вода, а не моча», — услышал недоуменное.

Мне был дан еще один шанс — повторить через сутки, но с предупреждением, что это последняя проба. Грустные мысли обуревали всю ночь: случайность, нелепость, неточность могут стать непреодолимой преградой. Как избежать риска? Что придумать? Утром я был в общежитии испытателей. Вопрос ко всем: «Ребята, кто недавно проходил ВЛК и не имел замечаний?» Назвали прапорщика К. (Коля — условно). Он и наполнил три пузырька, которые я отнес в лабораторию. Обман был жестоко наказан. У Коли нашли подозрение на нефрит. Пришлось каяться, объяснять, просить прощения, предлагать у всех на глазах повторить еще раз. У некоторых членов ВЛК эта история вызвала добрую улыбку, что и спасло меня.

Врачебные осмотры, всевозможные анализы, функциональные пробы при быстром изменении положения тела в пространстве, вращающееся кресло, замеры кровяного давления и пульса... Сколько кабинетов! Сколько тревожных дней углубленного обследования! «Железное» здоровье, отсутствие каких-либо изъянов гарантировали дальнейшее продвижение. Когда сопоставлялись объективные данные, врачи о чем-то совещались. Терминология, которой они пользовались в своих разговорах, рождала сомнения: «А вдруг что-то найдут и зарубят?» Видя мое растерянное лицо, Левон Суренович Хачатурьянц успокаивал:

— Не расстраивайтесь и не удивляйтесь. Обстановка во время тренировок куда суровее, чем в реальном полете, мы вас готовим к худшему. Это своего рода перестраховка...

Я облегченно вздыхал. Значит, не все потеряно. Уж очень хотелось, чтобы в окончательном заключении стояло короткое слово «годен». И вот эта справка у меня в руках. В ней так и написано: «По состоянию здоровья может быть допущен к тренировкам и испытаниям...» Этот документ не только давал право примеряться к креслу космонавта, но и окрылял надежду.

— Предупреждаю, — заметил Евгений Анатольевич Карпов, — малейшее нарушение режима в ходе тренировок, накануне или после, и дальнейший путь вам закрыт.

Я согласно кивнул. С этого, собственно, и началась практика.

Не стану подробно излагать всю «технологию» подготовки, все те испытания, зачеты, пробы, через которые надо пройти, чтобы получить право стать кандидатом в «космическую сборную Союза». О своих переживаниях, ощущениях, мыслях, наблюдениях, накопившихся за долгие месяцы, я уже рассказал в репортажах, которые были опубликованы в «Красной звезде», а потом и в книжках. Поначалу казалось, полет в космос — это сказочно романтично, как гриновские алые паруса. Все необычно, интересно, реальность и фантастика там ходят рядом. Время незаметно, но настойчиво все расставляло по своим местам.

Конечно же, романтики хватает и сегодня, особенно для смотрящих со стороны. Для самих же космонавтов это прежде всего труд — обычный, нередко монотонный, изматывающий. Права не только на празднодумие — на мимолетное послабление себе они не имеют. Это я понял, живя и работая вместе с ними.

В первый гагаринский отряд было отобрано двадцать военных летчиков. Восемь из них так и не слетали. По разным причинам. Списывали по здоровью, за нарушение режима, за ошибки житейского толка. Из последующих наборов — тоже немало грустных судеб. В отряд приходили люди высочайшей квалификации, утрачивали с годами навыки и умения прошлого, но космонавтами не становились.

Каждый день, возвращаясь домой или в профилакторий, валился на кровать и закрывал глаза. В усталом мозгу прокручивались прыжки с парашютом на воду, подъемы по тросу на борт спасательного вертолета, короткие секунды невесомости в специально оборудованном ТУ-104, занятия по астронавигации, катапульта... «Зачем тебе все это нужно?» — много раз спрашивал себя, а ответом было когда-то вычитанное изречение древних: «Никто не странствовал бы по свету, если бы не надеялся рассказать другим, что видел».

В январе 1966-го умер Сергей Павлович Королев. Смерть главного конструктора перечеркивала все мои усилия и надежды. Разговор с академиком В. П. Мишиным, который заменил Сергея Павловича на посту главного, был, примерно таким: «Сейчас не время. Пойдут новые многоместные корабли, тогда посмотрим. Не теряй форму». Это означало: не отрывайся от тех, кто занят на подготовке, соблюдай строжайший медицинский режим, вникай в проблемы технические». Помните у Циолковского: «Теоретически это легко, а на практике трудно...» А практика требовала одного: найди себе место и дело. Делом могло стать участие в испытаниях космической техники.

...В медкомиссии, куда я пришел с приказом о включении в группу испытателей, меня встретил высокий плотный мужчина лет пятидесяти. Хмуро, как мне показалось, глянул в лицо, пожал руку и тихо предложил:

— Садитесь...

Потом он посмотрел на меня в упор. Его усталые, слегка сощуренные глаза встретились с моими, скользнули вниз, вправо, влево. Пальцы правой руки отстукивали дробь по столу, и снова мы посмотрели друг на друга: я — с надеждой, он — оценивающе.

— Пройдете ВЛК, — сказал он наконец. И, обращаясь к вошедшему врачу, добавил: — Пустите его по кругу...

— Меня уже пускали по кругу, — сослался я на результаты обследования в прошлом году.

— ВЛК действует год, а у нас — свои нормы, — пояснил доктор. Не стану объяснять, что это был за круг. Да и не в нем суть. Медицинская комиссия на этот раз была более строга и придирчива. Сами же испытания связаны с отработкой ручного управления космическим кораблем при вхождении в атмосферу Земли после возвращения с Луны.

Прошли годы. Течет река времени. Течет вперед. Я уже свыкся с мыслью, что все прошлое так прошлым и останется. Но никогда не сожалел, что оно было. Я сдружился со многими из космонавтов — летавших и нелетавших. Познал многое из того, что, как принято говорить, оставалось за кадром. В моем сознании все прочнее укоренялся смысл простых, на первый взгляд, слов, сказанных когда-то Юрием Гагариным: «Полет — это работа».

Да, полет — это тяжелая, сложная и опасная работа. Но вот о чем я думаю. Со времени «утверждения» природой человека (очеловечивания обезьяны — скажем так) по Земле нашей прошло примерно 400 миллиардов людей. Как бы высоко ни воспаряла их мысль, по существу, все они были земными пленниками. Многих это огорчало. Впрочем, планету свою любили... Но мечта была и продолжала жить века. 12 апреля 1961 года она осуществилась. За годы космической эры увидеть Землю со стороны довелось лишь 230 из многих миллиардов. И вот к перечню профессий, побывавших на орбите, — пилот, инженер, врач, астрофизик, химик, биолог, учитель, — возможно, добавится еще одна — журналист. Новость не то что обрадовала, она пробудила чувство искренней гордости за наш цех, за наше неудержимое стремление добиваться — скажу так — справедливости, не ждать милостей от природы и готовность пройти через «огонь, воду и медные трубы».

Но были горечь и обида. Складывалось так, что этим первым станет не наш — чужой.

Что было потом? Теперь это уже известно всем. Наша журналистская солидарность дала надежду многим, и путь избран, на мой взгляд, верный: через творческий конкурс, через ответ на вопрос «Почему я хочу лететь?», через благороднейшую идею и цель «Космос — детям».

Что кривить душой, многим из нас хотелось бы оказаться в числе тех, кто получит право занять место в космическом корабле. Но, мечтая об этом, надо быть честным перед самим собой и всеми. Я категорически против того, чтобы нашим первым стал тот, кто не считает космонавтику профессией, кто убежден, что награды высшей пробы работающим на «Союзах», «Салютах», «Мире» дают «за так»... Что на это скажешь? Видимо, те, кто так думает, либо и впрямь ничего не знают или, что хуже, играют в этаких правдолюбцев, слюной брызжут, а аргументы сосут из пальца. Или ссылаются на слухи.

И все-таки мудр Антон Павлович Чехов! Наблюдай и вникай... Сам! А тому, кто полетит, большой удачи.

ТАК ЭТО БЫЛО четверть века назад. Как происходит сегодня? Вместе с претендентами-журналистами переступаем порог той загадочной клиники, где проводят изрядную часть своей жизни космонавты — летавшие и не летавшие. Те, кого мы еще увидим на звездном небосклоне, и те, кого, быть может, профессиональная судьба так и не поднимет туда... Напоминаем: из этих стен до сих пор не прозвучало ни одного репортажа, имена этих врачей еще никогда не упоминались в открытой печати. Никто из обследуемых, следуя данной подписке о строгой секретности, еще не исповедовался в тех переживаниях, которые испытывал в этих стенах. Так что уж в этом-то журналисты — первые.

Андрей ТАРАСОВ:

«ДЕТСКИЙ САД»-1

Подсчитаю точно: это длилось ровно двенадцать дней. Один день амбулаторного обследования, остальные — в стационаре. Для истории: я был первым журналистом, отдавшим кровь из пальца Светлане Андреевне Вторый, которая открывала этой процедурой весь многодневный медицинский марафон. Я же был первым соскочившим с ракеты на стационарном этапе, что здесь само по себе и не редкость, ибо по здешней статистике из сотни здоровых молодых военных летчиков годным для космоса остается после клинического сита лишь один.

Но даже если пройдена одна тысячная доля дороги к космосу, она достойна своего рассказа.

Сначала о встрече с руководителями медицинского отбора. Что думают они о столь неожиданной попытке журналистов и об их шансах?

Мне приходилось здесь бывать на пресс-конференциях, встречах, беседах, сеансах связи с экипажами из медицинского филиала ЦУПа. Но прийти в Институт медико-биологических проблем без пяти минут пациентом, кандидатом на обследование вот уж не думал не гадал. По крайней мере, до журналистского космического конкурса. И сразу чувствуешь разницу в положении. Ступаешь по двору и по ступеням гораздо неуверенней, пугаешься каждого белого халата. Честно сказать, особых надежд мне, дедушке двух внуков, питать не положено, но надо хоть как-то постоять за честь родной «Правды».

Однако в сей раз — еще не осмотр и ощуп, а разговор в дирекции об условиях медицинского отбора конкурсантов-журналистов. Директор института Анатолий Иванович Григорьев и его заместитель врач-космонавт Валерий Владимирович Поляков, которому поручено руководство обследованием, объясняют его общие принципы. Сейчас в стационаре института обследуется группа английских кандидатов на полет. После них в конце ноября — начале декабря наступит очередь и нашей братии.

Отбор пройдет в два этапа. Первый — амбулаторный, предварительная оценка состояния здоровья всех представленных кандидатов. Общий для всех диспансеризаций: анализы, обследования, первые выводы экспертов-медиков о целесообразности дальнейшего. Затем для уцелевших на первом этапе настанет второй — более длительный, стационарный. Это уже знакомство и с нагрузками, и с центрифугой, и с барокамерой, и с вращениями на стойкость вестибулярного аппарата, и множество других серьезных проб.

Среди одолевших эти две ступени и будут названы участники дальнейшей подготовки. Как говорится, всего-то и делов. Но, помня, как сходили с этой дистанции первоклассные молодые военные летчики, как молодые спортивные инженеры космических фирм оказывались «за бортом», я задаю коренной вопрос: а как медики-профессионалы вообще относятся к идее журналистского полета?

— Очень хорошо относимся, — сразу и без колебаний отвечает директор ИМБП. — Нам и самим очень интересен журналист на борту. Мы считаем, что такой полет должен состояться. Отбор будет действительно строгий, но это не значит, что мы должны отобрать среди вас супермена. Мы теперь больше знаем о космосе, о состоянии человека в условиях невесомости и после нее, о его возможностях. Меньше боимся, стало быть, и меньше запретов. А может быть, полетит человек. Даже в очках.

Меньше всего мы думаем, как оградить космос от людей. Больше — как населить его ими. Разумеется, космос есть космос. И влияние на человека, порой неблагоприятное, как при кратковременных, так и при длительных полетах, он оказывает. Поэтому требования к кандидатам остаются высокими, а медицинские исследования на Земле и в космосе по-прежнему необходимы, и все более углубленные. Видимо, не зря американский сенатор Джейк Гарн, совершивший семисуточный полет на «Шаттле» и на себе испытавший многие «прелести» космического путешествия, на одной из встреч с космическими врачами высказал мысль о том, что после полета ему стали более понятными и важность проводимых медицинских исследований, и необходимость затрат на них.

Прежде всего медики отвечают за безопасность и здоровье участников полета. В процессе отбора мы пытаемся определить не только физическую и психологическую готовность будущего космонавта к полету, но и резервные возможности его организма. Накопленный нами опыт, система подготовки, тренировок, профилактики помогают человеку более уверенно «входить в космос».

— А как вы отнесетесь к тому, что ваши пациенты — журналисты, и с первых же шагов они начнут делать репортажи в свои издания?

— Вполне положительно, это же ваша профессия. Позволю себе только высказать одно соображение. Допускаю, что имеющиеся у каждого из вас представления о состоянии в нашем космическом доме при взгляде изнутри могут в какой-то мере не совпасть с реальностями. Не исключаю, что будут и «обиженные» космической медициной. Нам с этим уже приходилось встречаться. Главное, как мне кажется, чтобы в ваших репортажах брали верх не эмоции и сиюминутные оценки, а трезвый анализ и взвешенные выводы. Это сегодня может быть как никогда необходимо для успешного решения наших и земных и космических проблем.

В чем вы твердо можете быть уверены — это в высоком профессионализме наших специалистов, во внимании со стороны всех, с кем вам доведется в процессе отбора общаться, и в безусловной объективности наших заключений.

Продолжаем разговор с Валерием Поляковым.

— А как космонавты относятся к этой идее? Ходит, например, мнение, что они сами могут и рассказать, и показать что надо с орбиты, и книгу написать? Вот вы, например, прекрасный рассказчик, сколько раз я заслушивался в ЦУПе вашими диалогами с Землей... Может, и журналист там незачем?

— Нет, я как раз считаю, что профессиональный журналист должен слетать в космос. И как раз наш экипаж, и Александр Волков и Сергей Крикалев, выразили недоумение, что с японским журналистом вопрос оказался решен, а наши остались в стороне. Увидеть подробности, особенности, условия полета профессиональным глазом, передать их — это очень важно. Да, рассказать о чем-нибудь с борта я, наверно, могу, как и любой космонавт. Но вот потом проанализировать, обобщить, написать — это не каждому под силу, особенно в части эмоций... Журналист в составе экипажа будет выполнять и массу других, помимо своих профессиональных, функций. Я даже жалею, что речь идет о коротком полете — надо бы ему побольше вкусить наших трудностей.

Я вообще за расширение круга специалистов, посылаемых в космос. Это должны быть и медики, и астрофизики, и картографы, и геологи... Понятно, что это влечет за собой некоторые изменения и постоянное совершенствование медицинских требований. Может, и полет журналиста посодействует этому.

— А вы верите, Валерий, что журналист полетит?

— Конечно, верю!

...Пока дошел от проходной института до троллейбуса — уже мокрые ноги. Да, время на редкость удачное: осенне-зимняя слякоть, холод, лужи. Братцы, думаю, а вы же там и в районках, и в дивизионках месите грязь на полях, на стройках, где-нибудь в море, под ветром, в горах... Уж как-нибудь сохраните себя от простуды, от гриппа. Постарайтесь — и дай вам космос удачи...

...«Двадцать один, двадцать два, двадцать три...» Нет, это не расчет в шеренге кандидатов. В первый день нас было лишь пятеро. Это команда доктора-отоларинголога Ирины Яковлевны Яковлевой. По ней ты наклоняешься или распрямляешься во вращающемся кресле. И сразу заваливаешься в бездну, теряя опору в пространстве — хотя с виду кресло держит тебя прямо... Вот что такое субъективные ощущения и игра вестибулярного аппарата.

Стоп! И тебя чуть не выбрасывает из кресла, а потом еще следует десяток оборотов «внутри» черных очков...

Проба КУК — кумуляция ускорения Кориолиса. Самое памятное впечатление первого этапа медобследования. Потому что долго еще при внезапном напоминании: «двадцать один... двадцать два... двадцать три...» — в глазах может переворачиваться и комната, и книжный шкаф, и вагон метро. И это всего после двухминутной пробы: минута туда, минута сюда.

— Кто попадет в стационар, испытает и десятиминутное вращение, — дружески ободряют медики. Что и говорить, энтузиазма тут же прибывает. От нас не скрывают: вблизи от кабины на всякий случай наготове стоит большой эмалированный таз. Не только, впрочем, для журналистов, справедливости ради будет сказано.

Теперь ясней, что стоит за сорока пятью минутами легендарного вращения Валерия Быковского.

Оцениваем друг друга на глазок: кто позеленел, кто побледнел, кто покрылся испариной, кто притих, кто улыбается... Но точный итог подведут для специалистов контрольные приборы — их вывода и подождем.

Кого только не видели в этом вращении здешние медики. Когда-то и первые инженеры вот так же первой группой пришли на этот порог, еще не ведая своей судьбы. Может, и им кто-то заварил крепкого ободряющего чая, как нам сейчас Ирина Панферова и Алла Султанова, медицинские сестры, очень участливо встретившие журналистов на пороге предкосмических испытаний. Кто пройдет этот первый порог? Будет ли он доволен, переступив второй, или наоборот? Затаив дыхание ждем ответ на эти вопросы.

Владимир СНЕГИРЕВ (г. Москва, «Правда»):

«ДЕТСКИЙ САД»-2

Одни не скрывают радости: «Ура! Прошел!» Другие с трудом сдерживают слезы: «Не повезло...» Такова беспощадная логика любого отбора. Врачебно-экспертная комиссия назвала претендентов, допущенных к следующему этапу медицинского обследования.

Это было похоже на сдачу экзамена в молодые студенческие годы. Журналисты-кандидаты в нервном волнении ждали персонального вызова в заветную комнату номер семь, где под председательством заведующего отделом Института медико-биологических проблем Ю. Воронкова заседала врачебно-экспертная комиссия. За плотно закрытыми дверями оглашался «приговор»: допущен по результатам амбулаторного обследования к более глубокому, стационарному, или нет.

После того, как первые несколько приглашенных возвратились в комнату ожидания со следами уныния на лицах, напряжение в атмосфере стало еще гуще. «Что спрашивают?», «Сколько их человек?», «Как там?» — набрасывались с вопросами на вышедших из комнаты номер семь. И только один человек, кажется, сохранял полную невозмутимость. «Вы не расстраивайтесь, — громко утешал он неудачников. — Еще неизвестно, кому повезло больше. Потому что стационар — это настоящая пытка». И далее следовал живописный рассказ об ужасах стационарного обследования, от деталей которого кровь стыла в жилах слушателей.

Этот человек мог позволить себе оставаться невозмутимым (или во всяком случае казаться таким). 57-летний космический летописец и не менее известный член жюри телевизионных КВН Ярослав Голованов 24 года назад уже проходил медико-космическое «чистилище», испытал на себе и барокамеру, и центрифугу, а потому знает, что говорит. Тогда их было трое — журналистов, допущенных к отбору в космонавты: М. Ребров, Ю. Летунов, Я. Голованов. Замечательный радио— и телерепортер Юрий Летунов не дожил до сегодняшнего дня, а полковник Ребров из «Красной звезды» и сугубо гражданский Голованов из «Комсомолки» снова решили испытать судьбу.

За дни, проведенные в кабинетах и лабораториях ИМБП, соискатели успели перезнакомиться и между собой, и с врачами института. Всем известно теперь, что терапевт Лариса Михайловна не выносит курящих (а были среди нас и такие, кто стыдливо признался в этом грехе). Что Оля Сасорова из журнала «Советская женщина» с улыбкой перенесла истязание на так называемом кресле КУКа, после которого становились синими и пошатывались многие мужчины. Что военный журналист из Североморска Валерий Громак был на сто процентов убежден в своем здоровье, а Виктор Горяинов из Смоленска жил когда-то на родине Гагарина в Гжатске и был знаком с первым космонавтом.

Почему же врачебно-экспертная комиссия выносила суровые приговоры многим претендентам? Причин было ровно столько же, сколько и людей. Слабое зрение; неважная кардиограмма, скрытое воспаление... Не повезло одному из трех кандидатов-правдистов: его подвел рост сидя — этот показатель, оказывается, не должен превышать 94 сантиметров, что продиктовано жесткими параметрами скафандров и кресла.

— Основные дефекты в здоровье журналистов, как и у нашего основного контингента, связаны с различными нарушениями сердечно-сосудистой системы, — говорит доктор медицинских наук Воронков.

— А отличается ваш брат журналист тем, что не очень-то следит за своим здоровьем, — добавляет врач Филатова. — Сразу заметно, что жизнь вы проводите на бегу, нерегулярно питаетесь, не соблюдаете режим, многие имеют избыточный вес.

...Итак, откроем заветную дверь в комнату номер семь. Три десятка специалистов с интересом оглядывают вошедшего. Спрашивают: «Имеете ли вы какие-либо вопросы к врачам?» Вопросов нет; все медики в ходе обследований были внимательны и прямо-таки лучились доброжелательностью. «Ну что же, — делает паузу председатель комиссии. — Принято решение допустить вас к следующему этапу». Эти заветные слова услышали двадцать четыре претендента из тридцати семи...

Андрей ТАРАСОВ:

«ДЕТСКИЙ САД»-3

...Этот домик зовут «детским садом». Не только потому, что здесь взрослые дяди с космических фирм вылеживаются с градусниками под мышкой, но и посколькy само двухэтажное зданьице некогда было срочно отобрано и переоборудовано из-под местного детсада. Лет почти уж двадцать тому... И все без изменений...

...Кандидата в стационар первым делом обмеривают, проверяют на простуду и грипп, и если чист и незапятнан — разрешают вселение. Первое, что он ощущает (и не может скрыть это «лица не общим выраженьем»)— не так должны жить кандидаты в космонавты. Xoть убей, но не так. Так можно жить в районной гостинице образца где-нибудь 1959 года... По тем временам даже неплохо, но сегодня — не так. Общежитие на шесть коек в комнате, один коммунальный унитаз на дюжину персон, умывальник в коридоре по принципу: кто-то занял душ — остальные томятся у двери...

Не в том дело, что пациент здесь привередливый. Наоборот, на первом этапе это еще вполне общежитейские ребята, молодые инженеры с закалкой байконурских площадок или калининградских малосемеек... Да и отлетавшие герои, можно заметить, терпеливо сносят тяготы не оборудованных личными удобствами палат...

Уверяю вас, журналист, особенно тертый, успел поночевать и на берегу Охотского моря, и на руинах Спитака, и у КПП Чернобыля... Наш коллективный портрет Мы еще тоже обсудим, но пока дело не в нас.

А в том, что на дворе последнее десятилетие двадцатого века, мы в столице космической державы, в клинике, через которую прошли десятки космонавтов, ставших за эти четверть века руководителями мощнейших космических фирм... И вот озираюсь и думаю: коснулось ли развитие космонавтики этих стен? Сколько красивых новых корпусов выросло на территориях «Энергии» и других могучих предприятий... И в Звездном, и на Байконуре, и в цуповском комплексе... Коттеджи космонавтов, дворец 3-го Главного управления Минздрава СССР... Не сосчитать и не налюбоваться. Сколько электронной техники, датчиков, счетчиков с цифровыми мельканиями применяется в космических системах... А здесь, как в прошлом веке, приветливые девушки-медсестры накладывают на руку шину измерителя давления и надувают его грушей, удивляя иностранных кандидатов этакой музейной редкостью... Манометр паровозного образца, рентгеновский аппарат на чужой территории, собранный из двух устаревших, электроэнцефалография, не способная создать современную карту мозга...

Да и вообще; где спортзальчик с элементарными хотя бы тренажерами? Где сауна, которую уж здесь-то себе представляешь? Ничего подобного и близко нет. Понимаете, дело не в удобствах как таковых, за ними можно теперь сходить в ближайший заводской профилакторий. Дело в унылом безразличии многих могучих космических фирм к этому общему для них пятачку, где, как театр с вешалки, начинается человеческий фактор отечественной космонавтики.

Что ж, все так плохо? Да нет, поверьте, есть ощущение тепла, уюта (хоть в кабинетах в мороз «колотун»), домашней общности и заботы. Это заслуга врачей и всего персонала, действительно помогающих нам. Может, и они вправе считать стремление журналиста в космос блажью или капризом на фоне тернистых профессиональных судеб. Но никто не то что не позволил себе, а мы действительно видели искреннее сопереживание нашим победам и неудачам.

Но по порядку. Не думаю, что я сплоховал в аудио-метрическом кабинете, где властвует Тамара Андреевна Балихина. «Остановись! — требует плакат на этой чуткой двери. — Входить и стучать нельзя — это мешает обследованию. Постарайтесь не нарушать тишину». Однако самолеты и вертолеты, идущие на посадку к Тушинскому аэродрому ДОСААФ, не останавливаются и не зависают, и Тамара Андреевна вынуждена делать паузы в подаче сигналов. Чтобы я не сбивал с толку компьютерную программу, оценивающую слух пациента. Я заперт в кабинет, весь из себя в наушниках, и отвечаю на их хитрые звукосочетания нажатием контрольной кнопки. Писк ли комара, жужжание ли мухи, едва ли уловимое дрожание мембраны — все должно быть уловлено. Лекция о значении чуткого слуха в условиях шумов и звуков орбитальной станции здесь не нужна. Просто вспомнилось, как космонавты среди ночи просыпались от появления или, наоборот, исчезновения какого-либо звука и уже до утра предавались усердному поиску eго причины. Но хуже было бы, ей-богу, этот звуковой нюанс не уловить.

К исходу «слухового» часа я уже готов, торжествуя, разоблачить американскую установку с ее компьютерной начинкой: фонят, мол, наушники, лезет неплановая морзянка, тончайший непрерывный писк точек-тире... Но на всякий случай пока воздерживаюсь, не хочу обижать заморскую технику — ее здесь не густо. И оказалось — поступаю мудро. Ибо потом, ночью, переполненный первыми впечатлениями, перед тем как заснуть, слышу вдруг эту же самую назойливую морзянку — уже без всяких наушников, в спящей и темной палате...

Не побоюсь сказать, что со зрением у меня тоже полный порядок. Может, оно не орлиное, но добрейший и внимательнейший Михаил Петрович Кузьмин не даст соврать: в очках или контактных линзах, с которыми уже космонавты-профессионалы ходили в полет, не нуждаюсь. Это меня ободряет, но я не подозреваю, что при идеальном зрении в глазах же и «таилась погибель моя». Но это пока впереди...

Вообще же медики справедливо и чистосердечно предостерегают от легкомысленного отношения к пробам. Мы-то, лихие ребята, готовы и ночью скакать в ЦУП на выход, готовы ежедневно передавать в номер репортажи. А это, оказывается, накладывается на результат, и потом не докажешь никакой ВЭК, какой ты герой... Лариса Михайловна Филатова, «дирижер» всей медицинской оркестровки, согласна скорее допустить перерыв и дать отдых пациенту (мы благодарны за такое понимание нашей специфики), чем подставить его под риск завала. Но это влечет простой специалистов и стендов, тоже неудобство. После первых суетных дней учимся терпеть, «бездельничать», гулять по морозцу перед ответственными пробами... Постепенно, в ответ на такую серьезность, закрадывается осторожная мысль: а вдруг?

А вдруг? Почему бы и нет? Смотрю на ребят нашей первой четверки, занявших соседние койки, и с каждым днем убеждаюсь, что никакой космический экипаж в них не обманется. Масса идей, и серьезных и забавных, способных наполнить не то что недельный — годовой полет. У каждого, несмотря на молодость, свой незаменимый опыт. И свой твердый взгляд на проблему. Вернее, на проблемы — земные и космические. «Суммарный журналист», находящийся сейчас здесь, многое прошел и видел. Ему не понаслышке знакомы и Чернобыль, и Афганистан, он объяснялся с толпами людей в заболевших Черновцах, у него и техническое, и электронное образование, он знает языки и космическую философию таких корифеев мысли, как Циолковский, Федоров, Чижевский... Нет, не за наградами и славой хотят они слетать, в чем их порой так торопливо упрекают. А за ответами на те насущные вопросы, которые стоят перед каждым лично и перед всем обществом.

Мне, кстати, любопытно, как трех моих товарищей отпустили с рабочих мест. Как напутствовали, как пожелали удачи. Оказалось, что Сергей Жуков из журнала «Экономика и техника» слег на три недели за свой счет. Меня и самого озадачил разговор с директором его совместного предприятия «Компат» Г. Коваленко, который резко потребовал от своего сотрудника заниматься «чем-либо одним — либо журналом, либо космическим полетом». Что же, в таком случае, стоит за должностью «деловой человек», если не видеть прямых выгод совмещения этих задач? Тем более в технико-экономическом журнале, тем более — в совместном? Тем более при рождении такой невиданной еще коммерческо-благотворительной программы, какой обещает стать проект «Космос — детям» (а в его «мозговой трест» входит и истинным мотором как раз и является Сергей Жуков)?

Юрий Крикун — киевлянин, умеющий остро писать и остро снимать. Его телефильм «Фермеры» скоро пойдет по ЦТ, и, честное слово, многим захочется увидеть такую же ленту про заботы космонавтики. В московской клинике Юра тоже оказался без зарплаты и командировочных — за исключением тех дней, когда сюда прибывает съемочная группа из Киева.

— Кто стащил мой дневник? — это тассовец Андрей Филиппов ищет в куче бумаг на столе записи о своей жизни, которые ведет для суточного мониторинга ЭКГ. У него, как патронташ, пояс с кассетным кардиометром на животе, нашлепки датчиков, провода через грудь. — Я, ребята, испытал весь спектр реакций начальства, от «ты наша гордость, такое раз в жизни бывает» до «оформляй больничный» и вообще «кто ты такой?». Короче, по приказу откомандирован в распоряжение ИМБП на правах военных сборов...

Что ж, лиха беда начало. Но по этим признакам не только нам, претендентам на полет, но многим руководителям не мешает призадуматься над вопросами психологического теста, заданного психологом Ириной Борисовной Русаковой — их ровно 566. Тут есть своя небольшая хитрость. Сидим, мучаемся, насколько быть искренними в таких признаниях: «По ночам моя душа расстается с телом» или «Мне нравятся высокие женщины». А ну как подмочу свой моральный облик? А в самом деле считывать каждый ответ никто и не будет — сетка-трафарет, наложенная на наши галочки, даст последователю яркую и правдивую психологическую картинку личности. Даже если мы втайне покривим душой.

Пошевелили мозгами, покрутили педалями. Показали свои внутренние органы — сердце, печень, почки — ультразвуковой компьютерной «Тошибе». Чем это хорошо? Без нее подобный срез почки можно было бы сделать (по Пирогову) только на моем трупе. А так подставил голую грудь или пузо скользящему датчику и смотри свою сущность на мониторе... Ультразвук — это явно передовой участок здешней диагностики. И его соседство с некоторыми допотопными средствами по-прежнему озадачивает...

...Топаем по свежему снегу в соседнюю 6-ю больницу «глотать кишку». Гастроэндоскопия — милое занятие: тебе «пшиком» пульверизатора морозят рот, а затем с суровыми, будто пушку чистят, лицами проталкивают в пищевод и желудок световодный шланг с лампочкой... В промежутке успеваем заметить мытье этого шланга под краном в раковине, но виду не подаем: наверное, так и надо, медицине виднее, насколько живуча зараза... Притом десятки простых больных это выносят — почему не вынести кандидатам в космонавты?

Но главное впечатление все же не это. Тайком нам показывают новый, отреставрированный двухэтажный корпус с мрамором и паркетом внутри, с одноместными люксами, со спортзалом и сауной — что-то совсем нетипичное. «В этом здании мы и размещались до 1972 года. Здесь обследовались первые инженеры-космонавты: Феоктистов, Елисеев, Севастьянов, Волков, Кубасов... Сюда к нам приезжал сам Сергей Павлович Королев, интересовался делами...» Вот оно что, вот где истоки «детсада». И что же? В 1972 году его «временно» переселили — под ремонт в старом здании. И вот ремонт давно сделан, реконструкция по первому классу, а назад не пускают. Впрочем, есть исключение. «В этих супербоксах лежали японцы. Отсюда ездили к нам в коммуналку на обследование. А здесь после полета умирал Левченко...»

Я не знаю, что тут можно требовать. Если корпус отдадут тяжелобольным атомной промышленности — это одно. Если под профилакторий отраслевого начальства — это другое. Но главное уже даже не в том, достанется ли он космонавтам. Главное — ощущение унылого сиротства, при котором эти элементарные по мировым стандартам вещи дразнят своей несбыточностью и становятся лакомым куском раздоров в этой гуманнейшей области...

Но в домике нашем царят мир и дружба. Немного о соседях. За обеденными столиками с одной стороны — истинные космонавты, правда, еще не летавшие. Из отрядов инженеров, медиков, ученых. Ежегодное обследование или первичный отбор, как у нас, но в любом случае это профессионалы. Знакомимся, учимся уму-разуму. Перенимаем опыт самотренировок для вращения на КУКе — надо же шагнуть от двух минут к десяти...

Удивляемся (искренне удивляемся), что за тридцать лет полетов никто из ученых так и не побывал в космосе при своей аппаратуре. Недавно, между прочим, в Техасе, в доме насовского инженера-конструктора Чарльза Блакнелла, создавшего важный узел будущей станции «Фридом» и чрезвычайно этим гордого, мы точно так же удивлялись, что у них на «Шаттлах» летают только пилоты и ученые, а инженеры — нет. Любая однобокость удивительна, но самое удивительное — откуда она берется.

А вот и почетный сосед — по лестнице в столовую поднимается с баулом Муса Манаров. Один из двух человек в мире, отлетавших в космосе ровно год. «А, журналисты! — весело приветствует он с ходу. — Я вам войну объявил!» Сразу и не вспомнить, чем обидели мы его с Владимиром Титовым, но война сына гор — дело серьезное.

Впрочем, кончается она долгими чаепитиями в холле и обсуждением насущных проблем, от биотехнологии до Марса, куда Муса предлагает в конечном итоге послать экипаж из представителей всех континентов Земли. «И лучше полететь туда на двадцать лет позже, но в двадцать раз солиднее. Ведь это будет и поиск новой общеземной нравственности»...

А с другой стороны — акванавты, люди морских глубин. Институт медико-биологических проблем отвечает и за их проблему. Из Баку, с Сахалина, с двухсот-, трехсотметровых глубин, где осваивают свой космос, не менее тяжкий. Малоразговорчивые, основа тельные, с борцовскими фигурами и глубоководной задумчивостью. «Аква» и «Космо». Две сферы, в которых человек испытывает себя и свою способность к выживанию на пределе возможного. К стыду своему чувствую, что о подводных братьях космонавтов, работающих в столь же стрессовых режимах, мы знаем гораздо меньше.

Если же говорить об испытаниях, то они касаются не только пациентов этой клиники.

...Ортостатический стол — вертикальная доска с наручниками для «распятия» натолкнула нас с доктором Натальей Васильевной Дегтеренковой на одну мысль. «Вот только жаль распятого Христа», — почему-то вспомнилось мне из Высоцкого. «Первая ортопроба в истории человечества — распятый Христос», — сказала она. Но это совсем не относилось к нашему довольно спокойному испытанию. Пока стоял и лежал, облепленный датчиками, сначала горизонтально, потом вниз головой, услышал интересный рассказ медсестры Ольги Владимировны Вержбицкой, как она в числе шести девушек 35 дней пролежала в эксперименте вниз головой, с наклоном минус восемь градусов. «От нас еще участвовали Тамара Лосева и Валя Шадина, а пробы пришлось пройти для этого все космические: и КУК, и вело, и анализы в полном наборе»... Было это перед полетом Светланы Савицкой, и вот какое, оказывается, ему требовалось научное обеспечение.

— Если вы подошли и для космоса, почему не двинулись дальше, в женский отряд?

— Нет высшего образования, мы ведь медсестры...

На передовую в войну посылали сестер, не спрашивая диплома. Может, и в космосе до такого дойдет.

А вот и первый сюрприз. Врач-генетик Владимир Григорьевич Солониченко обмеряет меня швейцарским инструментом — что-то вроде большого разъемного штангенциркуля. Замеров множество, включая нос, глаза, уши, лоб... И, представьте, крутое расхождение импортного инструмента с отечественным. Наша «деревяшка» показала мне рост 168. «Ихняя» линейка — 165,5. Какое разочарование... Вот и верь нашим меркам. Неужели во всем такова отечественная точность? Очень не хочется переходить в маломерки, но что делать, утешение одно: может, это и для скафандра полезней. Впервые в жизни мне «тискают» пальцы, а заодно обе ладони. Обозрев кружева линий, Владимир Григорьевич сообщает, что живу я, скорее всего, левым, «рациональным» полушарием головного мозга, ищу во всем логику, порядок и систему, кроме того, похоже, обладаю не то большим терпением, не то тупым упрямством — науке надо подразобраться и уточнить.

Что ж, не спорю, надеюсь, и такие ребята там пригодятся, а терпение, по космонавтам вижу, основное условие их многотрудной жизни. Терпеть многолетние подготовки, из программы в программу (недаром Муса говорит нам и врачам, что первые месяцы на борту — это лечебно-трудовой профилакторий по сравнению с годами тренировок и зачетов). Потом терпеть упреки в льготах и привилегиях, которые в общем никому не ясны, но которые, по-моему, надо не отбирать, а справедливо распространять на водолазов, верхолазов, подземников, испытателей и других людей стрессовых профессий.

Впрочем, к этому терпению я не примазываюсь, хотя кручение КУКа до семи минут уже дотерпел, и с лучшими ощущениями, чем раньше при двух. Думаю, это заслуга бригады врачей из «ухо-горло-носного» кабинета — Эдуарда Ивановича Мацнева, Ирины Яковлевны Яковлевой, Людмилы Николаевны Захаровой, умеющих тренировками «вытягивать» вестибулярку. Помог и Валерий Владимирович Поляков, врач-космонавт, куратор нашего отбора, поделившись сокровенными ощущениями и управлением собой в те моменты, когда «выплескиваются мозги»... Наши парни, кстати, уже довольно легко преодолели десятиминутку «КУКа с поклонами», и это достойно отмечено вечерним чаепитием. Клянусь, кандидат, прошедший КУКа, вправе чувствовать себя совершившим маленький полет.

Но вот и развязка. Еще при первой встрече невропатолог Елена Александровна Ильина тревожно спросила:

— У вас что, косоглазие?

— Дворовая детская кличка Косой, — с гордостью вспомнил я наши разрушенные войной дворы. И не придал никакого значения, так как за эти годы выучился смотреть более-менее прямо. А зря не придал — с каждым днем вокруг этого признака нарастала суета. Меня показывают светилам, мы едем на консультацию к замечательному невропатологу, заведующему кафедрой 2-го Московского медицинского Людмиле Григорьевне Ерохиной... Меня покалывают, подергивают, постукивают сверху донизу, гнут вперед и назад, советуются и... глубоко сочувствуют. Вполне здоровый для земной жизни, я со своей незаметной себе самому асимметрией центральной нервной системы не подхожу под инструкцию. Слишком там много пунктов, оберегающих земного человека от перегрузок космоса.

Все, мы прощаемся.

Ощущение? Честно: будто высадили с поезда. Билет не тот. Слякоть Ленинградского проспекта, сумерки, бреду с баулом — с космического бала на земной многотрудный корабль. С другой стороны, растет уважение к тому парню (или девушке), который пройдет этот путь до конца — как в толще сопротивляющейся воды. Я ее ощутил и кое-что понял. Нас нет статистической сотни, которая дает одного космонавта. Нас всего около сорока — тем более он будет молодец. Если будет, но я в него верю.

Дом, работа, вопросы. Замечу: ни один не пощадил. Как раньше сто процентов встреченных: «Когда полетишь?», так и теперь: «А что у тебя?» И глаза будто фары. Я вынужден разнообразить ситуацию: «Одна нога короче», «шесть пальцев на руке», «шизофрения, друг...» И общая реакция: «Скажи ты! А снаружи не видать!» Как мы, в сущности, похожи, братья земляне...

И уж потом строгий полковник, Герой Советского Союза, командир экипажа Анатолий Соловьев законно скажет: «То, что вы там пишете, это для меня детский сад! Давно пройденный этап». Я соглашусь, но мысленно отвечу: «Толя! Но ведь мы и ввязались, чтобы выйти из детского сада и одолеть с вами весь путь. Это во-первых. А во-вторых... Сколько их еще будет новичков-новобранцев на этом вашем тернистом внеземном пути? И для каждого — все впервые, все наново. Наша душа — и с вами, и с ними. Честное слово».

Сергей ЖУКОВ:

«ДЕТСКИЙ САД»-4. Сны в новогоднюю ночь

...На черном небе Байконура зияют светящиеся золотые дырки. Мы, кто с компьютером, кто с пером, в скафандрах, все 35 космических репортеров, медленно всплываем в неподвижную дырявую глубину и исчезаем в ней, а там, наверху, сплетаемся в адскую карусель, из центра которой на Землю начинает сыпаться мелкий бумажный дождь. Уходя вниз, к облакам, он расширяется; репортажи, прекрасные как поэмы, негромко шурша, опадают на крыши домов, одевают зимние деревья в фантастический золотисто-белый наряд, точно взбалмошная модница смастерила себе одежды из лохмотьев Млечного Пути...

Мы грезим, очутившись на медицинском острове. Наш остров одним своим боком зацепился за замерзший канал, ведущий к Москве-реке, другим — за текучее Волоколамское шоссе. По утрам мы форсируем его и упругой рысцой вбегаем в старый парк, в котором некогда отдыхал перед последним рывком к Кремлю мятежный Лжедмитрий. Сама природа побуждает здесь к решительности, смешанной с авантюризмом.

Старый знакомый дуб тянет корявые сучья к стае кружащих ворон. Мне начинает казаться, что он тихо крутится вокруг неподвижной пилы, подтачивает сам себя и вот-вот рухнет на снег... «Что это я шатаюсь, такой могучий, в слабости и тошноте?» — думаю и ощущаю, что это не дуб и не я — журналист Тарасов вращается в кресле КУКа. Ох, это кресло! Оно становится камнем преткновения для нас, первой четверки соискателей космического билета.

Что со мною случилось? Начинаю чувствовать своих товарищей, точно себя самого. Вот бледный Крикун, прижав к груди вафельное полотенце, вываливается из кабинета гастроэндоскопии. Больно, словно это в мою толком не замороженную глотку вползает светящаяся резиново-стальная змея. Вот подносят спирт к моим пылающим ноздрям — стоп! — это тассовец Филиппов шумно дышит на велоэргометре, а хорошенькая ассистентка никак не может освободить нагубник от его мертво сжатых челюстей... А кто там, распятый на столе вниз головой, методично обводит потолок налитыми кровью глазами? Да это же ты, журналист Жуков!

Души наши объединились в одну. Что-то светлое, широкое, турбулентно-вихрящееся вселилось в тихий двухэтажный домик, в котором живут тренажеры и доктора. Здесь все хотят нам добра, но Космос есть Космос, и мы готовимся к новым испытаниям, выспрашивая у старожилов — Иры Латышевой, Сергея Мощенко и Николая Бударина — секреты преодоления центрифуги, барокамеры, костюма с отрицательным давлением на нижнюю часть тела.

А наше давление, как мы успели заметить, гуляет по синусоиде. Впрочем, не только у нас, — у велосипедистов и лыжников, арктических путешественников Дмитрия Шпаро, акванавтов, исследователей царства морского, которые проходили обследование здесь, тоже вполне человеческие реакции на тесты и нагрузки. Хотя... «вы, журналисты, народ способный, восприимчивый к событиям, но режим соблюдать не умеете, а оттого обычно слабее наших пациентов и изнашиваетесь рано — работа нервная», — замечает психолог Ирина Русакова.

Возразить можно только одно — у других посетителей Института медико-биологических проблем работа тоже не сахар. Сколько космонавтов и летчиков, испытателей космического челнока «Буран», улыбается нам из альбома Людмилы Юрьевны и Валентины Федоровны... Кого-то уже нет в живых. Владислав Волков, Виктор Пацаев, Анатолий Левченко, Александр Щукин. О них здесь помнят женские сердца, помнит маленькая столовая, уютный холл микроскопической гостиницы.

Мы пьем чай в этом холле, несколько новобранцев и медсестры, оставшиеся дежурить в ночь на старый Новый год. Нам тепло и уютно, мы за неделю отвыкли от мирских сует. Но и тихий наш кораблик сотрясается от порывов налетевшего ветра. Возбужденный Горбачев на грозно молчащей Вильнюсской площади... Гудящая Восточная Европа...

Наша общая Душа, отдохнувшая от укусов шприца, глубинного ультразвукового зуда, антропологических обмеров, рентгеновских вспышек, шевелится и сладко-мучительно ноет.

Наша Душа беременна: подвижная, растущая Идея ворочается в ней, толкаясь локотками и коленками.

— Что принесет стране космический полет журналиста? — спрашивает мать-Душа.

— Линии по изготовлению одноразовых шприцев, — чутко отзывается Идея. — Мы заработаем на рекламе миллионы долларов и потратим их на покупку заводов.

— Космический лагерь для детей. Он будет не хуже спейс-кемпа, что в Хантсвилле, штат Алабама.

— Первую внеземную газету, которая будет смонтирована из детских статей, стихов и рисунков.

— Дождь космических уроков для школьников, дождь проблемных публикаций для взрослых...

Опять этот бумажный дождь... Неужели мне снится сон?

Приподнимаюсь на локте, вглядываясь в темноту и сопение. О чем смеется так счастливо спящий Андрей Филиппов? Да ведь он отчаливает от орбитальной станции на космическом мотоцикле и наводит на «Мир», потом на Луну, потом на проплывающее внизу красное Абиссинское плоскогорье чудо-камеру «Аймекс». Эта уникальная киномашинка позволит создать объемный фильм, который — в кинозале с экраном высотой в шесть этажей — прозвучит гимном созидательной космической программе.

А ты, юный дедушка Тарасов, порядком утомивший меня во время кросса, о чем шевелятся твои солдатские губы? Вижу-вижу, ты беседуешь по телеканалу с внуками Тошей и Пашей. Они с любопытством всматриваются в экран и никак не могут понять, почему дед, который всегда как привязанный сидел за пишущей машинкой, сейчас плавает в какой-то круглой комнате вместе с листами своего нового романа, а рядом еще дяди, и нет ни бабушки, ни мамы.

Беспокойный Крикун, мне непривычно видеть тебя вне криков и шума. Ты так прерывисто дышишь, будто сейчас на старте. Но куда улетаешь ты, не успевший еще ни обвенчаться, ни зачать ребенка? А вдруг что-нибудь случится? Или ты стремишься на свидание с небесной возлюбленной, космической невестой, которая ждет тебя в невидимой летающей тарелке?

— Нет, — отвечает за тебя, Юра, наша общая Душа. — Моя невеста живет на Земле. Я лечу, чтобы вернуться к ней. Чтобы вернуться ко всем людям планеты. И рассказать им что-то, очень важное.

Юрий КРИКУН:

«ДЕТСКИЙ САД»-5. От теста к тесту

— Давление?

— Норма.

— Пульс?

— Норма.

Услышав это, я облегченно вздохнул, как вдруг предметы поплыли перед глазами, превращаясь в цветную мозаику. Потом изображение треснуло, стало черно-белым, и в тот же миг несколько человек подхватили меня под руки.

...Велоэргометр. Безобидный велосипед. С детства знакомая и любимая игрушка здесь, в стационаре, стала моим злейшим врагом. 15 минут езды. Пять степеней возрастающей нагрузки. И мгновенный ответ организма в виде стреляющего вверх пульса.

— И это еще лишь начало, — «обрадовал» меня после пробы заместитель директора института летчик-космонавт СССР В. Поляков. — Спешите не спеша, Юра. Не сгорайте заранее. Попробуйте почитать про себя стихи или вспомнить что-нибудь хорошее.

Помните известный фильм американского режиссера Френсиса Копполы «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?» Тогда вы легко, хотя бы мысленно, включитесь с нами в дьявольский марафон медицинских тестов, который ежедневно убыстряет темп. Двенадцатого января нам, например, выдали специальную психологическую анкету, включающую ни много ни мало — 566 вопросов. Врачей интересует все: какие женщины нам нравятся и появлялось ли у нас когда-либо желание ударить своего начальника, обижали ли нас в детстве родители и не было ли тяги стянуть в магазине понравившуюся вещь, смотрим ли мы эротические фильмы и в какое время суток, как правило, принимаем ответственные решения.

Шесть часов «убил» я на анкету, через шаг проваливаясь в пучину психологических хитросплетений. «Да» и «нет» — как объяснить ими всю гамму человеческих переживаний? «Вы любите компании?» — вопрошает анкета. Люблю, но не часто. Когда настроение хорошее и ладится работа, когда здоровы все дома и любимая девушка улыбается. Да мало ли всяких когда...

«Вы, ребята, повнимательней к анкете, — сказал нам один из бортинженеров, который проходит сейчас годовое освидетельствование в институте. — Меня из-за нее чуть не списали. Сколько лет жизни потерял».

На наш медицинский остров высадился десант в лице специального корреспондента «Советской культуры» Юрия Караша и корреспондента «Рабочей трибуны» Александра Федорова. Теперь нас шестеро.

И снова игла скользкой серебряной змеей вползает в вену. Изотопная ренография, внутривенная урография, биохимия... Неужели в моем истерзанном теле еще осталась хоть какая-то кровь? Кажется, ее больше на анализ из пальца не хватит. Но добрые руки старшей медсестры Валентины Федоровны Светлюк знают свое дело, наполняя очередную пробирку алыми каплями.

Скрип двери. И еще не веря своим глазам, я приподнимаюсь на локте. Много раз виденные на газетных снимках смеющиеся большие, жесткие, непокорные усы. Да, да, это он — небесный долгожитель Муса Манаров, космический бог, ровно год проработавший на орбите.

— А, журналисты, — улыбается Манаров, бросая на стул огромный красный баул, — готовьтесь держать оборону. — И он раздает всем по номеру «Московских новостей» со статьей «Космонавты на Земле». В ней некий Леонард Никишкин сообщает читателям о том, что не так труден сам космический полет, как длинна очередь к нему в ожидании будущих благ.

— Благ! — рассмеялся Муса. — А это вы видели? — И он показывает нам книжечку льгот космонавтов, Героев Советского Союза. — Машину — раз в 15 лет, кухню — раз в 20 лет, швейную машину — раз в 30 лет, за деньги — правда, без очереди — купить можно. Носков 5 пар в год, женских колготок — 2 пары. И это блага. Да при казарменном коммунизме дворнику должно житься лучше. В Америке, кстати, носки никто не стирает. Их просто в конце дня выбрасывают. Слышите, вы-бра-сы-ва-ют. А у нас по десять заплаток. Я, между прочим, однажды поинтересовался, на каком уровне находятся советские космонавты, если перевести их жизнь на американский лад. И знаете, что мне сказали? Как безработные конца первого года.

Мы подавленно молчим.

— Ладно, — добреет Манаров. — Несите стаканы. Я чайку хорошего привез. Будем чаи гонять.

Спустя десять минут мы сидим в нашей комнате, пьем заваренный Мусой чай и обсуждаем будущий орбитальный полет репортера.

— Да, нужно время сказать людям из космоса доброе, мудрое слово, — говорит он. — И если честно, у космонавтов большая надежда на вас. Ведь журналист полетит в космос своеобразным экспертом. И гуманизация внеземного пространства во многом будет зависеть от его убеждений.

Муса необычайно дружелюбен и прост в общении — с места в карьер дает мне десяток дружеских советов по методике общения с креслом КУКа.

— Я его тоже не люблю, вредину, — смеется космонавт, — хотя и с ним подружиться можно.

Как быстро летит время. Муса показывает мне отдельные страницы своего бортового журнала, в котором он вел записи своих переговоров с радиолюбителями мира. Вот на связи был американец, отчаянно кричавший в эфир на русском языке, очевидно, лишь два ему знакомых слова — «Горбачев» и «перестройка», вот 12-летний мальчишка-индус; а вот позывные человека, 53 года назад покинувшего нашу страну и с тех пор ни разу не говорившего на русском.

Устал диктофон, наматывая на магнитофонную кассету тысячи витков космической одиссеи летчика-космонавта СССР Манарова. Мы спорим о марсианской программе и обсуждаем реальность сотрудничества советских и американских специалистов в разработке орбитальной станции «Свобода», говорим о проблемах Главкосмоса и испытаниях корабля многоразового использования «Буран».

Стрелки часов показывают два часа ночи.

— Продолжим завтра, — обещает Муса и дарит мне на память фотографию с автографом: «Будем дружить. До встречи на орбите. Муса Манаров».

...Он медленно сложил вещи и не спеша двинулся к выходу. Ему незачем было спешить, ибо, закрывая дверь медицинской палаты, он, по сути, прощался с мечтой об орбитальном полете, в который верил всю жизнь. Андрей Тарасов — один из ведущих космических репортеров страны, первым закончил дистанцию. Сердце не принимает этой несправедливости, но на эмоции, увы, нет времени. И нам остается только стиснув зубы продолжить путь за себя и за Андрея, которого мы считаем «крестным» нашей космической программы.

А она не такая уж легкая, как считают, кстати, даже сами космонавты. Многие из них, как оказалось, предполагают, что журналист полетит в космос чуть ли не туристом, не желающим ни изучать эту профессию, ни проникать в ее сложности.

— Да знаете ли вы, что значит 10-15 лет идти к полету, месяцами не бывать дома, — сказал нам на состоявшейся 24 января в Звездном пресс-конференции Герой Советского Союза Анатолий Соловьев, командир корабля «Союз-ТМ-9», стартовавшего 11 февраля с Байконура. — Знаете ли, что значит сдать перед полетом 103 экзамена — 98 теоретических и 5 практических, слетать в невесомость, опуститься в гидролабораторию, пройти в «Орлане» тестирование на выживаемость при температуре минус 40-45 градусов?

Ну вот, мы вновь и вернулись на круги своя, ибо времени до старта все меньше и меньше. И остается лишь спешить, целиком отдаваясь идее полета, веря в себя и своих товарищей. А вера наша все крепнет. И хотя, конечно, до десяти лет подготовки к космической экспедиции, что стоят за спиной А. Соловьева, как и до сотни сданных им экзаменов, нам еще далеко, но первые полсотни биологических и функциональных тестов у нас за плечами.

Мы привыкаем к испытаниям. И пикирование в барокамере со скоростью 50 метров в секунду с высоты 5 тысяч метров уже воспринимаем как должное. Ибо при входе в верхние слои атмосферы космический аппарат в свободном падении разгоняется в секунду до 100 метров.

Подходит к концу третья неделя нашего пребывания на медицинском острове. Наступают решающие дни.

...Тяжесть, гнетущая, непрерывная, проникающая под кожу, навалилась на тело. Как выглядишь ты, абстрактная величина, скрывающаяся за символикой семи непримечательных букв?

Вспыхивает красными точками бешено мчащийся по двадцатиметровому диаметру центрифуги: «Видишь ли меня, претендент? Не застлала ли тебе глаза серая кровяная пелена?» И в тот же миг рука автоматически нажимает гашетку сброса: «Вижу!»

— Внимание! — доносится из динамика голос руководителя моей программы кандидата медицинских наук Василия Лукьянюка. — Как самочувствие?

— Перегрузка три «ж», четыре... пять... Спокойно, подходим к предельной. Как самочувствие?

— Внимание, шесть!

Вес моего тела увеличился ровно в 6 раз и составил 480 килограммов.

Я с сомнением взглянул на тангенту. Нехитрое приспособление, которое автоматически затормозит центрифугу, если я, потеряв сознание, выпущу ее из руки. Выпущу? Интересно, какое нужно усилие, чтобы даже в полном здравии сделать это?

И вновь голос: «Видишь ли меня?»

Вижу! Справа, и слева, и в центре. Вижу! Вижу! Оставьте меня в покое!

На некоторое время воцарилась мертвая тишина, потом на медицинских пультах в центральном отсеке начали перемигиваться огоньки. Зашевелились всевозможные ленты. Программы медленно вползали внутрь приборов. Наконец очередной автомат, освоив всю информацию, послал на центральный пост сигнал: «Все штатно. Идем на максимум».

— Восемь! — тут же голосом врача Василия Лукьянюка отозвался динамик.

Тяжесть отпустила. Но лишь на секунду, и, решив, что люди сошли с ума, переключила свое внимание на мысли и чувства. Она овладела моим мозгом, проникла в подсознание, впиталась в кровь.

Bec тела составил уже 640 килограммов. И тут же красный глазок забегал по периметру туда и обратно.

Вижу! Вижу! Вижу!

— Хорошо, — откликнулся пульт. — Прошло 15 секунд «площадки».

Боже! Неужели еще целых полминуты?

Дыхания почти не стало — воздух не в силах прорваться под стальное охватившее меня ожерелье.

— Пульс 127! Молодец! Прошли восемь, идем вниз... Семь! Шесть! Пять! Четыре...

— Как себя чувствуешь?

И в нарушение всех инструкций я, оторвав от подлокотника ложемента руку, показываю большой палец.

— Повтори еще раз, — просит пульт, — тебя сфотографируют.

Повторяю. Я победил тебя, тяжесть.

— Молодец, Юра! — слышу голос ведущего терапевта Института медико-биологических проблем Ларисы Михайловны Филатовой. — Поздравляю!

— Поздравляю! — жмет мне через час руку заведующий клиническим отделом доктор медицинских наук Юрий Иванович Воронков.

— Рад за тебя! — гудит в телефонную трубку заместитель директора института Герой Советского Союза, летчик-космонавт СССР Валерий Владимирович Поляков.

Я и сам рад. Закончен четырехнедельный стационарный марафон медицинского обследования, который я преодолел первым. Позади — успешно пройденный последний, самый тяжелый экзамен. Впереди — решение врачебно-экспертного совета и Государственной комиссии о допуске меня к космическому полету.

Жду его с надеждой.

Сергей ЖУКОВ:

ПРОЩАЙ, «ДЕТСКИЙ САД»...

Нет надежды... Нет надежды... Печальная, поющая грусть пробирает меня до нутра. Космос, к которому стремился всю жизнь, космос, который снится и окутывает наяву, с которым сжился каждой трепетной мышцей, всем образом мысли, не впускает в. свою холодную бархатную черноту.

Что остается? Листать прожитые страницы? Нет нужды, образы всплывают сами и падают на снег вместе со слезами и каплями пота. Я переживаю новость на бегу, машинально двигая тренированными ногами, отдавая дань ежевечерней повинности.

Австралийский антиген. Проклятые антитела, маленькие юркие шарики, снующие в моей крови, — следствие перенесенного, не замеченного мною гепатита. Легкое недомогание на ногах, принятое за грипп, или вялотекущее, медленное пожелтение внутренностей, иммунитет — и мета на всю жизнь. Вирусоносительство при собственном несомненно здоровье...

...Маленький человечек сидит на плечах отца и с любопытством всматривается в густую казахстанскую ночь. На горизонте зарево, в небо тихо всплывает горячая и жадная точка...

— Это ракета, сынок, — слышит человечек голос отца, — расти скорее, ты будешь летать на ней...

Все шло так гладко, что я невольно ожидал подвоха. Велоэргометр сдался мягко и покорно, его упругое сопротивление не вызвало, казалось, даже одышки. Вращающееся кресло Барани для пробы КУК в два подхода стало ручным, а ортостол скорее усыплял своей нежностью, чем напрягал сосуды. Бочка с разрежением в нижней части тела не порождала сколько-нибудь заметных приливов и отливов артериального давления. Переносимость хорошая... норма... — привычная отметка после каждого теста. И вот, пожалуйста! — торжество биохимического анализа в ночь перед центрифугой, последним испытанием медицинского отбора.

...Подросток целует девочку на морозе, у покрытого пушистой шапкой забора. У них лихорадочный пульс, им страшно смотреть друг на друга, поэтому они дружно поднимают головы вверх, на маленькие белесые северные звезды. Мальчик чувствует тоненькие пальчики на своей щеке и вдруг выпаливает: «A знаешь, я стану космонавтом!»

«Я стану здесь космонавтом?» — первый вопрос абитуриента в приемной комиссии Бауманского института. Стол отвечает дружным киванием, — откуда юноше знать, что кафедра атомных станций слегка лукавит, что его лучший друг и однокашник Юра Багдасаров после выпускных торжеств попадет в Чернобыль, чтобы еще через семь лет, в субботнюю ночную смену, услышав взрыв за стеной, аварийно погасить третий ядерный блок, с ужасом предчувствовать смерть своих товарищей, а что сам бывший аспирант не однажды сменит научного руководителя, прежде чем доберется до заветной космической темы — марсианского peaктора-двигателя. «Я буду летать...»

— Вся беда в том, что на орбите замкнутый объем, тесный коллектив, — слушаю я в трубке спокойный, дружелюбный голос врача-космонавта Валерия Полякова. — Ты можешь наградить экипаж желтухой через кровь, пот, выделения. Микробиология, брат, страшная штука, особенно для старожилов космоса, которые за месяцы пребывания в «бочке» успевают стерилизоваться.

Как же это, за что? Несправедливо! Может быть, просто надо придумать меры предосторожности, и полет станет возможным?

...У ректора МГТУ космонавта Алексея Елисеева на приеме новоиспеченный кандидат наук.

— Все-таки уходишь? А я предложил бы тебе место начальника отдела НИИ, подумай еще раз.

Я хочу летать...

Анти-ген. Анти-ген. Что же теперь делать? АНТИ-корабль, анти-экипаж? Ну нет, программу полета журналиста мы доведем все вместе, единой группой. Сколько сделано за последний год! Рождена Космическая комиссия Всесоюзного совета молодых ученых и специалистов, объединительная идея сплотила хозрасчетные центры космической отрасли и свежие репортерские силы.

А советско-американские семинары! А мучительный поиск новых идей! Голова понемногу обогащается пониманием Общего. Космонавтика, старшая сестра моя! Мы не дадим тебя в обиду, ты — надежда народа на лучшее будущее.

Все меньше реальных кандидатов на полет. Болею за Крикуна, за Юру, пусть бы сумел... И все-таки горе, моя личная трагедия. Нет надежды — никогда, ни разу. Разве что собрать по планете компанию антигенных космонавтов или устроить изолированную карантинную камеру в кабинете космического корабля.

Ты сдурел! Требовать столь исключительного внимания к своей персоне! Скольких прекрасных космонавтов списали по первому подозрению в гепатите — чем ты лучше?

...Перед глазами моя свежая кровь, которая весело, славно пенится в пробирке, откупоренная большой медицинской иглой. В крови — угроза товарищам, Зачем ты нужна мне такая, отравленная бурая жидкость?! Неужто люди никогда не научатся чистить тебя?

И все-таки! Пока жив — не расстанусь ни с Космосом, ни с пером. Живи же рядом, надежда, умрем только вместе!

Подходит к концу и эта незабываемая глава нашей жизни. Все чаще звучат слова «ВЭК» и «ГМК». Врачебно-экспертная комиссия института и Главная медицинская комиссия отрасли. Наконец, пройдя и ВЭК, и ГМК, первая пятерка получает право на допуск к специальным тренировкам. Это уже небольшая журналистская космическая сборная. В нее входят:

АЛЕКСАНДР АНДРЮШКОВ — Москва, редакция газеты «Красная звезда»;

ВАЛЕРИЙ БАБЕРДИН — его коллега из той же газеты:

ЮРИЙ КРИКУН — Киев, студия «Укртелефильм»;

ПАВЕЛ МУХОРТОВ — Рига, газета «Советская молодежь»;

СВЕТЛАНА ОМЕЛЬЧЕНКО — Москва, газета «Воздушный транспорт»;

ВАЛЕРИЙ ШАРОВ — Владивосток, собственный корреспондент «Литературной газеты» по Дальнему Востоку.

Светлана ОМЕЛЬЧЕНКО:

Я ПРЕОДОЛЕЮ!

Вот и закончен четырехнедельный медицинский марафон. Все пробы зачтены, позади психологические тесты, метры отснятой рентгеновской пленки, впереди полная неизвестность, потому что так до сих пор и неизвестно, состоится ли наш полет и когда. Решение за правительством. Думаю, принять его не так-то просто.

В самом деле, до полета ли журналиста в космос в наше крайне нелегкое время? Этот вопрос мне часто задают знакомые. Вначале обычно интересуются, как там, где отбирают космонавтов, очень ли трудно? Спрашивают: как ты решилась? Хотят знать: как смогла? И уж потом — а нужно ли, чтобы летел не пилот, исследователь, ученый, а журналист, то есть пассажир, потому что как ни крути, а за короткий срок сделать из журналистов профессионального космонавта невозможно. Да и не нужно, — это уже мое мнение. Пусть каждый хорошо делает свое дело. Для журналиста космический полет — не более чем командировка. Главное — не быть обузой для экипажа и сохранить работоспособность, чтобы хорошо справиться со своей задачей.

Медицинский этап нашего конкурса совсем не походил на борьбу. Мы были не соперниками — единомышленниками, мы все болели, друг за друга и всякий раз с сожалением прощались с каждым, кто после неудачной пробы собирался домой.

Не буду подробно рассказывать здесь обо всех испытаниях. Признаюсь, был момент, когда я чуть дрогнула. Это случилось в тот день, когда нас впервые привезли на центрифугу. Прямо ноги подкосились от одного вида чудовищного молота с противовесом, с бешеной силой вращающегося посреди пустого круглого зала. Там, в сердцевине тяжелой бронированной кабины, моделируются перегрузки, максимальная для нас — восьмикратная. Но посмотрела, что другие выходят оттуда живыми, и страх прошел, сменился желанием занять почти космическое кресло.

Самым трудным для меня было совсем другое — заботиться об оставшейся дома дочери. Ей семнадцатый год. Выпускной класс. По вечерам занятия на подготовительном отделении института, в половине одиннадцатого возвращается в метро с противоположного конца города в пустую квартиру. Не такая большая проблема приготовить себе еду. Но разве мама нужна только для того, чтобы стряпать, подавать, убирать?

Они, конечно, были достаточно напряженными, эти недели, но не самыми трудными в жизни. Распятая на ортостоле, я вдруг вспомнила, что не отоварила талоны на сахар, они так и пропали, а велоэргометр, может, потому только и открутила успешно, что боялась, как бы не закрылся на перерыв ближайший универмаг, где с утра торговали английским стиральным порошком.

А еще изредка надо было показываться в редакции, чтоб сдать отпечатанный прямо в палате на пронесенной под полой машинке репортаж, ответить на письма, вычитать полосу со своим материалом. Трудно было отвечать на упреки ответственного секретаря: мол, появляется как красное солнышко; а я только час назад вышла из барокамеры, вернее, спустилась с высоты 5 тысяч километров, точнее, пикировала со скоростью 45 метров в секунду, и сейчас по всем правилам должна лежать, набираться сил перед новой пробой, а не выяснять, почему вовремя переданный в редакцию материал устарел, не дойдя до читателя.

Журналисты газеты «Воздушный транспорт» привыкли справляться с перегрузками и стрессами, которых с лихвой хватает в любой командировке. Скажем, в сравнении с восьмичасовым полетом на АН-24 на лесные пожары кумулятор ускорения Кориолиса (не самая приятная проба) покажется детским аттракционом. А наши бурные планерки и мозговые штурмы! Жаль, что никому не приходило в голову снимать энцефалограммы и электрокардиограммы у журналистов во время их обычной работы.

Незадолго до нашей группы медперсонал обследовал японских журналистов. Юная заморская коллега нарисовала на клочке бумаги план своего дома: гостиная, спальня, комната для собаки. А теперь ты, — и она придвинула листок медсестре, живущей в коммунальной квартире. Их очень смешило, японских граждан, что сестры наши меряют пульс старым дедовским методом, положив пальцы на запястье и не спуская глаз с секундомера. А уж бутылочки для сбора известного анализа заставляли прямо-таки покатываться со смеху. Интересно, а как это делается у них, Японии?

Не слишком-то богато мы живем, не избалованы ни достатком, ни удобствами. Даже для обследования космонавтов и то недостает приборов. Так до полетов ли в космос? Нужно ли нам сегодня посылать на орбиту журналиста?

Нужно. Хотя бы для того, чтоб знать наверняка, на что тратятся народные деньги, которых так не хватает в бюджете страны. Нужно, потому что нельзя безнаказанно для будущих поколений торговать недрами, интеллектом, престижем государства. Наш космический конкурс мы не зря посвятили детям. Пока взрослые решают свои непростые проблемы власти, межнациональных отношений, пропитания, жилья, растет детская смертность, преступность, количество самоубийств среди подростков, наркомания. Мы, и никто другой, виновны в бездуховности своих детей. Космический полет журналистов не снимет всех трудностей трудных вопросов. Но если осуществится наш проект, мы сможем для одних привезти с орбиты лекарства, других привлечь к науке, дать детям уроки мира и патриотизма, многим, и не только детям, вернуть веру в светлое будущее.

Больше всего на свете я люблю свою дочь, свой дом, свою Землю. Но я преодолею нерешительность и страх перед всеми испытаниями ради пусть одного, пусть малого шага к осуществлению мечты не только моего поколения.

далее

к началу назад

epizodsspace.narod.ru

Повседневная жизнь российских космонавтов. Страница 11

Спускаемый аппарат космического корабля — почти реальный, но без начинки, то есть более свободный, чем настоящий. Наибольший диаметр — 2,2 метра. Полный объем — 4 кубических метра, свободный объем по воздуху, то есть то, что остается трем космонавтам в скафандре, — 3 кубических метра. «По воздуху» — значит, что считаются все закоулочки и укромные места. Реальный объем еще меньше.

Проходят морские тренировки так Капсулу спускают с корабля на воду. В нее сажают учебный экипаж из трех космонавтов. Представьте себе небольшой комод или ящик длиной, шириной и высотой по полтора метра. В нем сидят три человека в зашнурованных скафандрах. А сам «комод» болтается на морских волнах. В условиях качки (а если море слишком спокойное, несколько человек снаружи дополнительно раскачивают спускаемый аппарат) за строго определенное время экипажу предстоит сделать следующее:

снять скафандры;

отшнуровать от стенок спускаемого аппарата укладки (свертки) с теплой одеждой, водонепроницаемыми костюмами и носимым аварийным запасом; надеть теплые костюмы; сверху надеть водонепроницаемый костюм; каждому взять по одной упаковке носимого аварийного запаса;

по очереди покинуть аппарат; собраться вместе в воде;

установить на маленьком плотике радиостанцию, достать сигнальные ракеты, обозначить ими свое местонахождение и затем выйти на связь;

продержаться на воде некоторое время, пока не подоспеют спасатели.

Спускаемый аппарат болтает на волнах, и вестибулярный аппарат начинает возмущаться, начинается морская болезнь.

Попробуйте проделать даже что-то одно, например, переодеться из обычного костюма в домашнюю одежду, и вы поймете, что такие номера показывают разве что в цирке.

На тренировках в ЦПК в тренажере сделан специальный нештатный выход из спускаемого аппарата. Там сначала выходит командир, сидящий в центральном кресле, а затем остальные члены экипажа. В реальной ситуации приходится покидать аппарат через люк сверху. Все это оказывается возможным только в том случае, если члены экипажа помогают друг другу в каждом движении.

Проверялась и срочная эвакуация экипажа прямо в скафандрах в штормовое море. Покинуть спускаемый аппарат требовалось не более чем за 42 секунды, потому что считалось, что после этого аппарат начнет тонуть. Мужские и смешанные экипажи укладывались в норматив, женский экипаж — нет. Это было проверено не один раз. Вот почему полет женского экипажа не состоялся.

Тренировки на выживание

Если космический аппарат приземлится в пустыне, в горах, в тайге или в тундре? Если рядом не окажется людей, а спасатели не смогут быстро добраться до космонавтов? Что делать? Надо заранее научиться выживать в сложных условиях. Проходят «тренировки на выживание» уже не в Центре подготовки космонавтов, а «на природе». Например, высаживают экипаж где-нибудь в лесу. При этом у него с собой есть только то, что будет в реальном полете: укладки (сумки) носимого аварийного запаса с необходимыми вещами. Сюда входят: рация и ракетница, чтобы подавать сигналы о своем местонахождении, аптечка с лекарствами, теплая одежда на случай приземления зимой (а может случиться, что космонавты сядут там, где вечная мерзлота), спички, еда. Вот с этим багажом и отправляют космонавтов выживать. Несколько дней они должны сами помогать себе в тяжелых условиях походной жизни. Во время таких тренировок они учатся разводить костер, строить вигвам, ориентироваться на местности, искать воду. Причем все происходит всерьез, как будто космонавты и в самом деле совершили полет и попали в непростые условия. В истории космонавтики случалось, что спускаемый аппарат приземлялся не там, где его ждали. Пока космонавтов искали, они боролись за свою жизнь, как учили на тренировках.

Прежде тренировки на выживание были много сложнее — в тундре, в пустыне, в горах. Но сегодня это дорого. Да и пустынь в нашей стране не осталось. Поэтому главное в нынешних тренировках на выживание — научиться пользоваться НАЗом — носимым аварийным запасом, построить себе вигвам, провести в нем ночь, уметь развести костер, подать сигналы поисковой службе, вести радиообмен, уметь помочь «травмированному» товарищу и т. п. Для тренировок на выживание стараются выбирать зимнее время, чтобы условия были суровее обычных.

Вестибулярные тренировки

Как проверяют и тренируют вестибулярный аппарат?

У многих дома есть кресла, которые вращаются. Удобно, и не нужно часто вставать. Похожие используют и для тренировок космонавтов. Сидишь на кресле, а оно равномерно вращается, при этом тебе надо попеременно наклонять голову вперед и откидывать назад или делать наклоны головы влево-вправо. Или могут менять направление вращения: сначала в одну сторону, а ты качаешь головой вперед и назад. Потом стоп. И минута отдыха. И направление вращения меняется на противоположное.

Называется кресло — КУК, что расшифровывается как кориолисова ускорения кресло. Тренировки называются Н-КУК (непрерывный) и П-КУК (прерывистый).

Не слишком любят космонавты такие тренировки — упражнения вызывают неприятные ощущения: тошноту, головокружение, слабость. Но зато вестибулярный аппарат привыкает, и в невесомости ему будет уже легче. Чтобы избежать космической болезни, выполняемые движения учат владеть собой и «обманывать» организм. Вот почему тренировки вестибулярного аппарата так важны.

Впрочем, есть космонавты, которым природа дала столь замечательный вестибулярный аппарат, что им никакие вращения нипочем. Когда у Валерия Быковского во время вращения спросили, что он ощущает, ответ был совершенно неожиданным: «Будто я приятно покачиваюсь в море на волнах». Другой космонавт сравнил вестибулярную тренировку с… вальсом!

«Сурда» и другие испытания

К чему еще надо подготовить космонавта? В условиях космического полета в кабине могут изменяться температура, давление, появляться шумы или вдруг наступать полная тишина. Ученые еще в первые годы освоения космоса начали думать: не испугается ли человек таких условий? Поэтому на Земле создали интересные тренажеры, которые помогают кандидатам в космонавты привыкнуть к необычной обстановке. Так возникли термокамера, барокамера и сурдокамера. Это небольшие кабины, внутри помещается два-три человека, часто космонавт находится там в одиночестве. В термокамере — условия как в бане. Там очень жарко. Испытуемому полагается сидеть спокойно и просто-напросто потеть. Так тренируется выносливость на случай значительного повышения температуры в корабле.

В барокамере проверяют, как испытуемый переносит большие перепады давления, например «пикирование» с пяти тысяч, а затем с десяти тысяч метров.

В сурдокамере — на жаргоне «сурда» — тишина и изоляция. Тишина, конечно, не мертвая — шумят вентиляторы, тикают часы, слышны какие-то движения вне камеры. Здесь космонавт проводит несколько дней в полном одиночестве. Правда, сегодня на космических кораблях и станциях тишины совсем нет, даже наоборот, достаточно шумно из-за работающих приборов, гула вентиляторов. Но перед первыми полетами, когда планировали отправлять космонавтов в полет по одному, думали, что человек от тишины и одиночества может потерять рассудок.

Одиночество в космосе может возникнуть только при каких-то нештатных ситуациях. Экипажи сейчас большие, на борту имеется радиосвязь с Землей, можно позвонить домой или друзьям по телефону либо воспользоваться электронной почтой. Но все-таки «камера тишины» входит в программу общекосмической подготовки.

Тренировки в сурдокамере помогают космонавту справляться со страхом остаться одному в бесконечном космическом пространстве. Но они не позволяют космонавту ощутить себя в ином, замкнутом и отдельном мире, как это будет в космосе. Космонавт понимает, что в любой момент, возникни какая угроза его безопасности специалисты придут на помощь. И он знает, что снаружи дежурит врач.

В сурдокамере положено заполнять дневник оператора: дата, позывной, температура, давление, пульс, самочувствие. Можно взять с собой книги. Пить чай, сколько хочешь, а он тонизирует. Рекомендуемые физические упражнения надо делать, но спорт утомляет, лучше беречь силы.

www.booklot.ru


Смотрите также